Любовь и жизнь леди Гамильтон

Она слушала молча, не прерывая. И пока он говорил, она хладнокровно наблюдала за своей реакцией. Она была рада, что все соблазны оставляли ее спокойной, но его страсть все же волновала ее. Холодная деловитость была лишь маской, под которой он скрывал свой пыл, и что-то искушало ее раздуть этот жар. Испытать как далеко заведет этого человека его горячая кровь.
— Вы пришли слишком поздно, милорд, — сказала она холодно, когда он замолчал. — Все то прекрасное и заманчивое, что вы мне только что перечислили, мне уже предложил другой человек. И вы, конечно, понимаете, что принцу Уэльскому я отдала бы предпочтение перед любым другим, если бы я имела намерение продать себя в качестве содержанки. Поэтому я сожалею, но воспользоваться вашим любезным предложением не могу.
  
Она насмешливо ему поклонилась и указала на дверь. Однако он не уходил. Кровь бросилась ему в лицо, шрам стал темно-красным.
— Что еще вам надо? — закричал он в бешенстве. — Что могу я еще предложить? Требуйте. Если только это в человеческих силах, я выполню ваше желание. Вы же видите, я схожу из-за вас с ума, я непрестанно думаю о вас, каждую ночь вижу вас во сне. Вы должны быть моей, даже если я погибну.
Она улыбнулась.
— Ну зачем же так неистово, милорд? Будем сохранять тот деловой тон, который вы приняли вначале. Вы спросили мою цену. Ну, хорошо, мечтаю иной раз и я. Моя мечта — быть благородной леди. Вы лорд и желаете обладать мной. Женитесь на мне, сделайте меня леди, и я ваша.
Он уставился на нее, как бы не поняв, что она говорит. Затем разразился громким хохотом.
— Жениться? Превратить вас в леди? Вы восхитительны, мисс. Кто подсказал вам эту гениальную мысль? Ну, а почему вы не требуете, чтобы я сделал вас королевой Англии? Ничтожная служанка, женщина с улицы! Нет, милое мое дитя, таких, пожалуй, любят, но на таких не женятся.
Он снова рассмеялся. Но чего добился он этим издевательским смехом, в котором отразилось все высокомерие его касты?
Побледнев, стояла перед ним Эмма. Она знала заранее, что требует невозможного, и все-таки его слова и смех были для нее как удары кнута. В ней поднялась вся ее ненависть к аристократам, она уже испытала такую ненависть к Джейн Миддлтон. Протянув руку, она указала ему на дверь.
— Довольно, милорд, оставьте меня! Вы жалкий человек, я вас презираю. Откажитесь от попыток переубедить меня. Я отвергла бы вас, даже если бы вы на коленях просили меня принять венец супруги лорда.
Он закусил губы.
— Вы очень горды, мисс Лайен. И очень отважны. Неужели вы не боитесь меня?
Она повернулась к нему спиной.
— Я сумею спастись от ваших преследований.
— Под защитой грязного матроса?
— Под защитой порядочного человека, верность которого сильнее вашего могущества. Если вы тотчас же не уйдете, он увидит вас здесь, и его грязные матросские лапы вышвырнут вашу милость на улицу!
Он понял, что проиграл. И вышел из дома с коротким издевательским смешком.
  * * *  
На следующей неделе Том однажды вечером принес газету. Он читал с трудом и попросил Эмму прочитать ему сообщения о войне против североамериканских повстанцев. Сам он больше всего на свете ценил свою свободу, однако никак не мог понять, что существуют люди, которые вовсе не чувствуют себя счастливыми под тремя леопардами доброй старой Англии. Он ненавидел мятежников, отказавших Георгу III в послушании, его тревожили толки о предстоящих Великобритании кровавых боях с Францией и Испанией за господство на море. Газета сообщала о двусмысленных действиях Людовика XVI, позволившего своим офицерам сражаться в рядах американца против Англии, и призывала всех добрых британцев стать под знамена короля Георга. Военный флот должен быть увеличен, а команда усилена за счет молодых дельных моряков, чтобы обезвредить американские пиратские корабли, препятствующие английской торговле. Желающим завербоваться и служить во флоте гарантировался большой задаток, большое жалованье, хорошее содержание, а перед простым матросом вдобавок открывалась возможность блестящей карьеры.
Том слушал с напряженным вниманием, затем горько засмеялся.
— Хорошее содержание? Собачья кормежка и плетка-девятихвостка! Блестящая карьера? Лихорадка и жажда, порох и свинец. Тот, кто вернется живым, — развалина, человек, который уже никогда не будет плавать, а большого жалованья едва ли хватит на трубку табака. У кого есть жена и дети, тот может спокойно послать их просить подаяние. При этом в Англии богатства — через край. Вы ведь видели, мисс Эмма, как лорды купаются в золоте. Они произносят пышные речи о верности королю, жертвах и любви к отечеству, однако сами остаются дома, нежатся в пуховых постелях и захватывают доходные места. Ну, меня-то им своими сказками не поймать. Даже этой лисе, капитану-вербовщику, несмотря на всю его хитрость.
Он сердито смял газету и швырнул ее под стол.
— Капитан-вербовщик? — спросила Эмма, которая услыхала это слово впервые. — Кто это, Том?
Он постарался ответить ей с присущей ему обстоятельностью:
— Это командир «Тесея». Красивый, быстрый фрегат, он стоит на Темзе, отсюда на расстоянии не более тысячи ударов весел. Лорды из Адмиралтейства превратили его в судно для вербовки матросов, а его командира сэра Уиллет-Пейна в капитана-вербовщика. Вот и стоит там «Тесей», подстерегая мужчин, годных для морского дела. Кто ему попадается, тот пропал. Впятером, а то и вшестером они набрасываются на беднягу, так что он не может отбиться, и тащат его на борт. Потом усаживают его, угощают ромом и сладкими речами, а то и девятихвостой плеткой, пока он уже не в силах сопротивляться и говорит «да» и «аминь» и приносит присягу. Никого не заботит, не должен ли он кормить старого отца или старую мать, или жену и детей, не выплачет ли по нему глаза девушка. Война есть война, и королю нужны матросы!
Его лицо потемнело от гнева, он заскрежетал зубами.
Эмма слушала его с удивлением.
— Ты не преувеличиваешь, Том? Если бы так было на самом деле, это же похищение людей.
— Да, похищение. Наши лорды — они бранят немецких князей за то, что те продают своих подданных, но сами действуют точно так же.
И он поведал о трюках и уловках капитана-вербовщика. Сэр Уиллет-Пейн прочесывал на «Тесее» реки и побережье, устраивал охоту на рыбаков и матросов, а по ночам посылал своих людей в дома в районе гавани с приказом доставить всех годных к службе мужчин прямо из постелей. Он опустошал матросские трактиры и корабельные мастерские, врывался в семьи и не гнушался даже нападать на улице среди белого дня. Он умел отыскать свою жертву где угодно.
И никто ему не препятствовал. Закон, изданный самими лордами, ради кошельков которых велись колониальные войны, защищал его и отдавал в его власть каждого, к кому тянулась его рука.
Эмму охватил ужас.
— Если все это так, как ты говоришь, Том, то не грозит ли и тебе опасность? Когда ты идешь сюда… ведь в узких переулках так легко напасть на человека. Не лучше ли тебе оставаться на твоем корабле?
Что-то промелькнуло в его глазах.
— Очень мило с вашей стороны, мисс Эмма, что вы думаете обо мне. Но не тревожьтесь. У меня против них свои приемы. Помните нашу прогулку в Мариинский госпиталь в Гринвиче в позапрошлое воскресенье? Мы смотрели в большую подзорную трубу, которую сторожил на холме старый матрос, а вы дали ему на чай целый шиллинг.
— Мне было его жаль, у него нет руки и ноги.
Том кивнул.
— Да, ноги нет. А вот руки… Я встретил его два дня спустя в гавани, и у него оказались обе руки, настоящие и здоровые. С помощью пинты рома я нашел путь к его сердцу и развязал ему язык. Короче говоря, старик придумал такую штуку, чтобы вызывать сострадание, а с ним и чаевые. Вот я и сделал так, как он. Хотите посмотреть?
  
Он встал, смеясь, быстро вытащил левую руку из рукава куртки и спрятал ее под рубашкой. Теперь рукав был пустым и обвисшим.
Эмма тоже невольно засмеялась.
— Значит, ты прикидываешься инвалидом, Том?