Клара и тень

И наконец, «зачистка». Она производила самое угнетающее впечатление. Некоторые допросы моделей, имеющих опыт работы с керубластином, были проведены особым образом. Босх не знал, что происходило во время этих «особых» допросов, но допрашиваемые навсегда исчезали. Ключевой Человек предупредил: будут жертвы, «невинные, но необходимые». «Рип ван Винкль» продвигался вслепую, как безумный левиафан, но старался замести следы, которые оставлял за собой: «особые» допросы никоим образом не могли стать достоянием общественности.
  
Босх понимал, что это бег против времени, и победитель в нем может быть только один. Выиграет либо искусство, либо Художник. Европа делала в этой ситуации то, что всегда делается в таких случаях: защищала достояние человечества, наследие, которое человечество передавало самому себе из поколения в поколение. По сравнению с этим наследием само человечество утрачивало значимость. Важность одной священной для культуры картины с лихвой превышает значимость горстки смертных посредственностей, хоть их и большинство. Это Босх знал еще со времен своей принадлежности к «Прово»: [7] священное, даже если оно в меньшинстве, всегда имеет численное преимущество над большинством, потому что его признают все.
Или почти все. Наверное, люди, допрошенные «Рип ван Винклем», думали иначе, промелькнуло у Босха в голове.
Но никто их не послушал.
— Кстати, — заметил Соренсен, — завтра совещание с «Рипом». В Гааге. Вы в курсе?
Босх и Уорфелл были в курсе. О встрече сообщалось в последнем отчете. По-видимому, у них появились новые «результаты», и они хотели обсудить их лично. Соренсен и Уорфелл склонялись к мысли, что Художник уже схвачен. Босх был не столь оптимистичен.
После полудня, уже почти перед обедом, в его кабинет заглянула Никки. Ее рука была высоко поднята, а пальцы сложены буквой «V». Босх чуть не подпрыгнул в кресле, но потом оказалось, что то, что он принял за знак победы, означает «два». «Ладно, это тоже победа, — с энтузиазмом подумал он. — Вчера у нас оставалось четверо».
— Мы смогли вычеркнуть еще двоих, — сообщила Никки. — Помнишь, я тебе говорила, что Лавиатов сидел какое-то время в тюрьме за кражу? Ну вот, он оставил карьеру полотна и теперь пытается пробиться с галереей гипердраматического искусства в Киеве. Я говорила и с несколькими его сотрудниками, они подтвердили его алиби. За последние недели он оттуда не выезжал. Что касается Фурье, все проверили: он покончил жизнь самоубийством полгода назад после неудавшейся связи с одним из старых владельцев, но продававшая его фирма скрыла эту информацию, чтобы не произвести плохое впечатление на другие полотна. Единственные, у кого до сих пор нет алиби, — эти двое.
Она разложила бумаги на столе. Две фотографии, два человека, два имени. Одно лицо в рамке из длинных волнистых каштановых прядей, глубокий взгляд синих глаз. Другое — почти детское, с неброскими чертами, с обритой головой.
— Первого зовут Лийе, — пояснила Никки. — Ему около двадцати, но мы не знаем, какого он пола. По большей части работал в Японии с такими художниками, как Хигаши, но не японец. Он специалист по трансгендерным картинам и по арт-шокам. О втором известно больше: его зовут Постумо Бальди, родился в Неаполе в 1986 году, тоже двадцати лет, мужского пола. Сын художника-неудачника и бывшей модели-украшения, сейчас они разведены. Есть доказательства, что мать участвовала в маргинальных арт-шоках в качестве полотна и что она с малолетнего возраста использовала сына для участия в них. Бальди специализировался на трансгендерном искусстве. В 2000 году ван Тисх выбрал его для создания оригинала «Фигуры XIII», одной из немногих трансгендерных работ Мэтра. Потом он участвовал в арт-шоках и в портретах.
Босх как загипнотизированный смотрел на эти две фотографии. Если интуиция Вуд не подвела и компьютерные фильтры ничего не упустили, один из них — Художник.
— Угадай, — улыбнулась Никки, — возможно, Лийе сейчас находится в Голландии. Даже, может быть, в Амстердаме.
— Что?
— Да. Его след теряется после подпольного участия в двух арт-шоках в «Экстриме», баре нелегальных картин в Красном квартале. Это было в декабре прошлого года.
— Я слышал об «Экстриме», — сказал Босх.
— Его хозяева не проявили большого желания нам помочь. Говорят, что не знают, куда после этого делся Лийе, и отказались дать информацию посланной нами группе интервьюеров. Я подумываю послать к ним людей Ромберга, чтобы они повырывали им зубы, если ты не возражаешь.
Босх смотрел на загадочное лицо Лийе и не мог решить, принадлежат эти точеные черты мужчине или женщине.
— А Бальди?
— Его след теряется во Франции. Последняя работа, написанная с его участием, о которой мы что-то знаем наверняка, это трансгендерная картина Яна ван Оббера для коммерсантки Женни Туро, но он даже не выдержал положенного по контракту срока. Уехал и исчез из видимости.
Босх чуть-чуть подумал.
— Тебе решать. — Никки в ожидании подняла светлые брови.
— Ван Оббер живет в Делфте, так ведь? Позвони ему и договорись о встрече завтра вечером. Утром мне нужно в Гаагу, и на обратном пути я смогу заехать в Делфт. Скажи ему просто, что мы ищем Постумо Бальди. И пошли людей Ромберга в «Экстрим».
Когда Никки вышла из кабинета, Босх продолжал рассматривать эти два лица — эти неизвестные гладкие юношеские лица, глядящие на него с фотографий. «Один из них — Художник, — думал он. — Если Эйприл не ошибается, а она никогда не ошибается, один из них — он».
  
●●●
 
Последний штрих — свет. Герардо и Уль устанавливают его в гостиной домика. Они занимаются этим с самого утра, потому что оборудование очень тонкое. Оно называется «софиты светотени», и создал их один русский физик специально для этой выставки. Клара смотрит на странные аппараты: металлические палочки, из которых торчат отростки с шариками на концах. Ей они кажутся стальными вешалками.
— Сейчас ты увидишь нечто невероятное, — сказал Герардо.
Они закрыли жалюзи. В густом сумраке Уль нажал на выключатель, и из шариков хлынуло золотистое свечение. Это был свет, но он не светил. Казалось, он скорее окрашивал воздух в цвет золота, а не освещал предметы. Со сверкающей стремительностью электричества гостиная превратилась в полотно XVII века. Натюрморты Франса Хальса в минимализме; Рубенс прет-а-портэ; постмодернистский Вермеер. Стоявший перед ней Герардо, единственная фигура в этом жанровом полотне в манере тенебризма, улыбался.
— Как будто мы внутри картины Рембрандта, правда? Ну, иди сюда, ты же главный персонаж.
Босая и нагая, она шагнула в это сияние. Можно было смотреть прямо на него — оно не слепило глаза, свет был нежным и манящим, мечта бабочки-самоубийцы. В этот момент раздались возгласы восхищения.
— Ты замечательная картина, — похвалил ее Герардо. — Тебе даже не нужно, чтобы тебя писали. Хочешь взглянуть на себя? Посмотри.
Она увидела, как, грохоча по дереву, из глубины к ней приближается одно из зеркал.
У нее захватило дух.
Как-то, каким-то образом она поняла, что именно к этому всю жизнь стремилась.
Ее силуэт, погруженный в темноту классической живописи, был выписан золотыми мазками. Лицо и половина волны волос были словно вырезаны из янтаря. Она моргнула от блеска собственной груди, роскошной копны лобка, контура ног. При движении она искрилась, как бриллиант под светом лампы, превращаясь в новую картину. Каждым своим движением она писала тысячи разных картин самой себя.
  
— Хотел бы я поставить тебя у себя дома с этим освещением, — донесся из темноты голос Герардо. — «Обнаженная женщина на черном фоне».
Она почти его не слушала. Ей казалось, что все то, о чем она мечтала с того момента, как увидела картину Элисео Сандоваля в доме своей подруги Талии, все, что она едва решалась выразить или признать, когда решила стать полотном, — все было там, в отблеске ее тела под софитами светотени.