Клара и тень

Когда утром в четверг Босх приехал в «Новое ателье», небо было выстелено толстыми тучами. Над крышей музея «Стеделик» виднелись черные верхушки занавесов, образовывавших «Туннель Рембрандта», как окрестила пресса выставочный павильон, установленный на эспланаде Музеумплейн. Было свежо, хоть и стояло лето. Босх вспомнил, что прогноз погоды обещал дожди на субботу, день открытия выставки. «Да, дождь, и еще гром и молнии», — подумал он. Войдя в свой кабинет, он увидел, что на всех телефонах мигают огоньки ждущих ответа сообщений, но не смог заняться ни одним из них, потому что его уже ждали Альфред ван Хоор и Рита ван Дорн с компакт-диском, обуреваемые жаждой обо всем ему рассказать и — в случае Альфреда — показать новую компьютерную анимацию. И у ван Хоора, и у Риты на лацканах пиджаков были наклейки с выставки: крохотная рука Ангела, простертая поверх слова «Рембрандт». Босху эти наклейки показались смехотворными, но он воздержался от комментариев. Оба его сотрудника удовлетворенно улыбались, радуясь тому, как хорошо были организованы все меры безопасности накануне, во время презентации. Стейн поздравил их с хорошей работой. Оба гордились своей заслугой. Босх смотрел на них с некоторым сожалением.
  
— Погляди, пожалуйста, на эту схему, Лотар, — говорил ван Хоор, показывая на трехмерный скелет «Туннеля» на компьютере. — Что-нибудь привлекает твое внимание?
— Эти красные точки.
— Вот именно. А знаешь, что это?
Босх заерзал в кресле.
— Наверное, эваковыходы для публики.
— Точно. И что ты о них думаешь?
— Альфред, пожалуйста, расскажи все сам. У меня будет ужасное утро. Мне не до экзаменов.
Рита молча улыбнулась. Юный ван Хоор принял обиженный вид.
— Лотар, эваковыходов для картин мало. Мы больше думали о публике, но предположим чрезвычайную ситуацию. Пожар.
Он нажал клавишу, и начался спектакль. Ван Хоор смотрел на экран так же горделиво, думал Босх, как Нерон на разрушение Рима. За несколько секунд весь трехмерный «Туннель» был охвачен пламенем.
— Я знаю, что завесы сделаны из невозгораемого материала и что Попоткин клянется, будто софиты светотени в отличие от обычных ламп не могут спровоцировать короткое замыкание. Но представим себе, что, несмотря на все это, пожар возникнет…
Игорь Попоткин был физиком, создавшим софиты светотени. Кроме того, он был поэтом и пацифистом, как многие русские ученые, сформировавшиеся в эпоху гласности и перестройки. Стейн говорил, что через пару лет ему дадут какую-нибудь Нобелевскую премию, хоть и не решался предположить, какую именно. Босх видел Попоткина пару раз, когда тот приезжал в Амстердам. Это был старичок с бычьим лицом. Ему страшно нравилось курить травку, и он обошел все «кофейни» Красного квартала, коллекционируя мешочки.
— Как ты думаешь, Лотар, что произойдет, если начнется пожар?
— Что бегство публики будет мешать эвакуации картин, — сказал Босх, полностью отдавшись допросу.
— Вот именно. А значит, какой из этого выход?
— Увеличить число эваковыходов.
На лице ван Хоора появилось выражение притворного сочувствия, как у ведущего телеконкурса, который слышит неправильный ответ.
— На это у нас нет времени. Но вот что мне пришло в голову. Одна из групп охранников должна будет эвакуировать картины в случае катастрофы. Смотри.
Появились марионетки в белых штанах и рубашках и в зеленых жилетах.
— Я назвал их: «персонал художественных ЧП», — пояснил ван Хоор. — Они будут стоять в местах погрузки в центре подковы «Туннеля» со специальными фургонами, готовыми на полной скорости увезти картины, если возникнет необходимость.
— Замечательно, Альфред, — прервал его Босх. — Правда. Мне нравится. Идеальное решение.
Когда пожар ван Хоора погас, настал черед Риты. Она просто повторила то, что было уже решено. Снятие картин с выставки должны всегда производить одни и те же люди, чья личность будет предварительно удостоверена. В «Туннеле» через каждые сто метров расставят патрульные группы; у них будут фонарики и оружие, но свет они будут зажигать только в случае чрезвычайной ситуации. На входе установят контрольные заграждения с обычными аппаратами: рентгеновскими лучами, магнитными рамками и быстрыми анализаторами изображения. Пакеты и чемоданы нужно оставлять на входе. С колясками входить тоже запрещено. С сумками ничего не поделаешь, придется наугад досматривать подозрительных особ, но вероятность того, что кто-то сможет пронести в сумке опасный предмет так, что его не обнаружат ни на одном из контролен, меньше нуля целых восьми десятых процента. В месте заключения (этого названия, естественно, никому из публики знать не надо) каждая картина будет под постоянным наблюдением трех охранников. Телохранители, которые находятся на отгороженных для картин участках, будут заступать на службу, пройдя каждое утро строгий дактилоскопический и голосовой контроль. На них нацепят одноразовые идентификационные беджи со штрих-кодами, которые будут меняться ежедневно, из снаряжения — обычное оружие и электрические наручники.
— Кстати, — сказала Рита, — чем вызваны изменения в списке охранников в последний момент, Лотар?
— Это моих рук дело, Рита, — ответил Босх. — Мы привезем новых охранников из нью-йоркского отделения. Они прибудут завтра.
Альфред и Рита нерешительно переглядывались.
— Дополнительная мера предосторожности, — отрезал Босх. Он старался держаться естественно, потому что не хотел, чтобы они заподозрили, будто он что-то от них скрывает. Ни ван Хоор, ни Рита ничего не знали ни о существовании Художника, ни о планах, которые вместе готовили Босх и Эйприл.
— Это будет самая охраняемая выставка в истории искусства, — усмехнулась Рита. — Не думаю, что нам следует так волноваться.
В этот миг в дверях показалась носатая голова Курта Соренсена. С ним был Герт Уорфелл.
— Лотар, у тебя найдется минутка?
«Конечно, добро пожаловать», — подумал Босх. Альфред и Рита собрали вещички, и их с головокружительной быстротой сменили вновь прибывшие. Последовал тошнотворный спор о безопасности разных знаменитостей, которые собирались посетить «Туннель». Никто из троих не решался упомянуть о наиболее мучившей Босха проблеме. Наконец Соренсен сказал:
— Нападет? Не нападет?
Уорфелл и Босх переглянулись, оценивая степень обеспокоенности друг друга. Босх отметил, что Уорфелл выглядит гораздо более спокойным и уверенным, чем он сам.
— Не нападет, — сказал Уорфелл. — На какое-то время он заляжет на дно. «Рип ван Винкль» держит его за яйца.
«Это он нас держит, — подумал Босх, недоверчиво глядя на него. — А помогает ему, возможно, один из вас двоих».
Прочтя первые отчеты «Рип ван Винкля», Босх утратил ту малую долю надежды, которую еще питал по отношению к этой системе. В отчетах подавались «результаты» трех видов: психологический портрет Художника, оперативные действия и то, что на таинственном жаргоне «Рип ван Винкля» называлось «зачистка», то есть отсекание неправильных версий. Психологический портрет создали, работая по отдельности, более двадцати экспертов. Их мнения совпадали только в одном: Художник следовал классическим принципам поведения психопата; речь шла о хладнокровном, умном человеке, отказывающемся подчиниться власти; записи, которые он заставляет читать своих жертв, наводят на мысль о том, что это неудавшийся художник. С этого момента мнения расходились: его настоящий пол или половая ориентация были неясны; одни говорили об одном человеке, другие о нескольких. Оперативные действия были еще более двусмысленными. Между пограничными властями стран-членов достичь удовлетворительных слаженных действий пока не удалось. Проверялись все обнаруженные полицией за последние недели случаи использования фальшивых документов, но некоторые страны особого рвения в предоставлении информации не проявляли. Описания Бренды и «нелегалки» передали пограничным службам, но арестовать кого-то только на основании сходства с фотороботом было невозможно. Проверялись все производители керубластина. Во всех европейских банках отслеживались движения больших денежных сумм между счетами, так как предполагалось, что Художник хорошо обеспечен. Допрашивали дистрибьюторов и производителей кассет.