Клара и тень

Общий смех (Вуд смеялась меньше) воодушевил его. Его имитация Бенуа тоже пришлась кстати. «Господи, я могу ее рассмешить. Это потрясающе».
Внезапно от радости Босха не осталась и следа — резко, как накатывает неожиданная темнота облачной завесы. Свет исчез с его лица, уголки губ поникли и застыли.
— Бедная Аннек, — выговорил он.
Он запнулся и заморгал, потом обратился к лежащим перед ним бумагам.
  
— Как бы там ни было, Уолберг сейчас умирает в больнице Беркли, Калифорния. Рак легких. Остальные покупатели тоже не вызывают подозрений: Окомото в Соединенных Штатах, охотится за картинами; Карденас сидит в Колумбии, и его прошлое не менее темно, чем раньше, но он не беспокоил Аннек, когда она выставлялась в «Гирлянде», и ее дублеров тоже… — Он кашлянул и указательным пальцем поискал следующий раздел. — Что же касается широкого круга сумасшедших… По нашим данным, почти все они в больницах или отсиживают срок в тюрьме. Кое-кто остается, как тот англичанин, который обклеил пасквилями фасад «Нового ателье», обвиняя Фонд в торговле детской порнографией…
— А он тут при чем?
— Для иллюстрации в пасквилях он использовал фотографию «Падения цветов».
— А…
— Где он — неизвестно. Но мы продолжаем поиск. И это все про ножку Аннек.
— Отбрасываем ее. Перейдем к Диасу.
— Ну, случай с Брисеидой Канчарес…
— Ее мы тоже во внимание не принимаем. Эта нимфоманка искусства никак не причастна к происшедшему. Больше всего нас интересует то, что она сказала о якобы «нелегалке». Продолжай. — Вуд поигрывала зажигалкой, красивой миниатюрой «Данхилл» из черной стали. Длинные худые пальцы крутили ее, как карту фокусника.
— Друзья Диаса в Нью-Йорке характеризуют его как добросердечного простака. Коллеги по выставке подходят к этому, как ты бы выразилась, более «научно»: по их словам, он — неприспособленный одиночка. Он ни с кем не хотел общаться и предпочитал сам искать развлечения. Кстати, при повторном обыске его нью-йоркской квартиры ничего не обнаружено. Все связано с фотографией, но нет ничего общего с предполагаемой страстью к уничтожению картин или к искусству. В его номере гостиницы на Кирхберг-штрассе мы нашли адрес и телефон Брисеиды в Лейдене, и… обрати внимание… альбом с фотографиями пейзажей, который на самом деле оказался… дневником.
Голова Вуд с шапочкой коротких волос с лаковым блеском повернулась так быстро, что Босху на мгновение показалось, будто череп затрещал. Он поспешил успокоить ее:
— Но никаких улик в нем нет: Диас обычно записывал места, где снимал пейзажи, чтобы снова сфотографировать их при лучшем освещении. Иногда он пишет о Брисеиде или о ком-то из друзей, но всегда о банальных вещах. Пишет еще про свою любовь к природе. Есть даже стишок. И некоторые размышления о работе типа «я в них вижу людей, а не картины». Последняя запись датирована 7 июня. — Он поднял брови. — Сожалею: ничего о нелегале или о нелегалке.
— Блядь.
— Так я и сказал. Но у меня есть и хорошая новость. Мы нашли кафе рядом с гостиницей «Мариотт» здесь, в Вене, где бармен помнит Диаса. Похоже, он захаживал туда после того, как отвозил картины в гостиницу. Бармен говорит, что он заказывал бурбон, редко кто из клиентов так делает, поэтому-то он обратил на него внимание, а еще из-за его американского акцента и темной кожи.
— Нью-Йорк совершенно развратил нашего пейзажного фотографа, — заметила Вуд. Ее пальцы поправляли прическу. Босх заметил, что они двигались, как пальцы медиума: эти мягкие, бесконечно эстетичные движения, так свойственные ей, производились не сознанием Вуд. Сознание Вуд было сосредоточено на словах Босха («Не на тебе, на твоих словах, не обольщайся, старик») с жадностью потерпевшего кораблекрушения, который высматривает в черноте огонек корабля.
— Но есть любопытная деталь, — продолжал он. — Бармен утверждает, что в последний раз видел его в четверг, две недели назад, пятнадцатого июня. Он точно помнит даты из-за другого совпадения: тогда был день рождения какого-то его друга, и он все подготовил, чтобы пораньше закрыть кафе. Говорит, что Диас болтал за стойкой с какой-то незнакомой девушкой — смуглой, худой, симпатичной, сильно накрашенной. Ему показалось, что говорили по-английски. Официанты помнят его смутно, потому что в тот вечер было много посетителей. Девушка и Диас ушли вместе. С тех пор бармен их больше не видел.
— Когда Диас позвонил колумбийской подружке с просьбой об информации о видах на жительство?
— В воскресенье, восемнадцатого июня, так сказала Брисеида.
Профиль Вуд казался выточенным из дерева.
— Три дня: хороший срок для того, чтоб сойтись поближе. Наш друг Оскар сжалился над колумбийкой за меньшее время.
— Ты права, — согласился Босх, — но если мы впускаем в игру Незнакомку, тогда, возможно, Диас совсем невиновен. Представь себе на секунду, что она работает с сообщниками. Они умудряются вытянуть из Диаса информацию о вывозе картины и в среду забираются в фургон и заставляют Диаса ехать в Винервальд.
— Где же тогда Диас? — спросила Вуд.
— Они заставили его ехать с ними в качестве заложника…
— Рискуя, что он убежит и выдаст их? Нет. Если Диас невиновен, то он мертв. Этот вывод мне кажется очевидным. Но главный вопрос вот в чем: почему его труп до сих пор не найден? Вот чего я не пойму. Даже если предположить, что он был им нужен как водитель, почему его не оказалось в фургоне? Куда они его увезли? Зачем прятать труп Диаса?
— Это равнозначно предположению о том, что Диас тоже виновен.
— В сторону нелегалку. Что остается?
— В этом случае, похоже, правдоподобной окажется версия полиции: Диас делает запись и режет Аннек в фургоне. Потом едет в отдаленное место, заворачивает Аннек в пленку, вытаскивает на траву и раздевает, ставит запись в ногах и удирает в другое место, в сорока километрах к северу, где его ждет еще одна машина.
— Мне эта версия уже не кажется правдоподобной.
— Почему?
— Диас — мудак, — сказала мисс Вуд. — Пишет стишки, фотографирует пейзажи и позволяет крутить собой таким, как Брисеида. Если он в этом как-то задействован, он был не один.
— Как охранник он был очень компетентен, — возразил Босх. — Для перевозки картин в гостиницу мы выбрали лучших, не забывай.
— Я не говорю, что он был плохим охранником. Я говорю, что он был мудаком. Деревенским олухом. Он не мог сам завести всю эту игру.
Легкий стук в дверь и медленное дуновение духов. Украшение было не «Столом», да и вообще не предметом мебели, а просто «Угловым украшением», несчастным, бедным предметом, который работал по понедельникам (в «Музеумсквартир» для картин этот день был выходным), одной из прикрас, которые отдел декорирования придумывал, чтобы разнообразить пустые комнаты, и это было прежде всего заметно в его неопытности при подаче кофе. После секундного замешательства Босх разобрал, что это молодой человек, скорее всего восемнадцати- или девятнадцатилетний паренек. Его прическа представляла собой каракули симметричных локонов цвета воронова крыла в форме волют, усеянных серебристыми перьями. Длинная, похожая на трубу туника из черного бархата на спине открывалась огромным декольте, казавшимся чуть ли не изъяном, нижняя часть которого обнажала половину твердых ягодиц, окрашенных в черно-каштановый цвет, как и все тело. Он поставил две чашки кофе на стол. Макияж его не выражал ни мыслей, ни чувств: это была маска полинезийского воина или духа вуду. Белая этикетка на шее гласила: «Мишель». Подпись в нижней части спины принадлежала какому-то Грасу. В ушах у него были заглушки.
  
Когда украшение повернулось к Босху, он смог рассмотреть его руки: они блестели темной бронзой; ногти как ониксы.
— Все слишком досконально, Лотар, — тем временем говорила мисс Вуд, — вторая машина ждет в Винервальде, скорее всего фальшивые документы… В общем, детально продуманный план. Я готова была бы признать, что кто-то заплатил ему за то, чтобы он отвез картину в Винервальд, но даже это кажется мне неправдоподобным.