Клара и тень

— Ты правда так думаешь? — откуда-то спросил невидимый мужчина.
Кивок.
— Может, ты принимаешь за потерю интереса нехватку времени? Ты же знаешь, что Мэтр весь ушел в завершение картин для коллекции в честь Рембрандта, которая будет представлена пятнадцатого июля.
— Дело не в его работе. — Теперь она играла, загибая и разгибая нижний край майки. — Он просто уже не хочет меня видеть. Мы, картины, это чувствуем. Ева тоже заметила.
  
— Ты хочешь сказать, что твоя подруга Ева ван Шнелль тоже заметила, что Мэтр будто бы утратил к тебе интерес?
Кивок.
— Аннек, мы по опыту знаем, что картины, у которых есть хозяин, чувствуют себя лучше, более защищенными. Да и Ева уже куплена. Может быть, с тобой происходит именно это? Может, все оттого, что тебя еще не купили? Помнишь, как мы продали тебя в «Признаниях», «Приоткрытой двери» и в «Лете»? Тебе же хорошо было у господина Уолберга?
— Было по-другому.
— Почему?
На ее лице прочитался стыд, но из-за грунтовки цвет щек не изменился.
— Потому что Мэтр говорил, что никогда не создавал ничего подобного «Падению цветов». Когда он позвал меня в Эденбург, чтобы начать эскизы, он сказал, что хотел написать мной одно детское воспоминание. Как трогательно, подумала я. Господин Уолберг любил меня, но Мэтр меня создал. Господин Уолберг — лучший хозяин из всех, что у меня были, но тут все по-другому… Мэтр так трудился надо мной…
— Ты имеешь в виду гипердраматическую работу.
— Да. Он возил меня в лес в Эденбурге… Там он нашел то выражение… Нашел в моем лице что-то, что ему понравилось… Сказал, что это невероятно… Что я была… была словно его воспоминание…
Левая нога описывала медленные круги на черном ковре: обточенная иголка на виниловой пластинке. При прохождении орбиты поблескивала подпись на щиколотке.
— Мне все равно, купят меня или нет. Я бы только хотела… чтобы он из-за меня не страдал… Я сделала все, о чем он меня просил. Все. Я знаю, с моей стороны эгоистично думать, что он мне должен что-то взамен, потому что, когда он написал мною «Падение цветов», он… он дал мне… самое-самое лучшее, я знаю, но…
Она умолкла.
— Говори же, — подбодрил ее мужчина.
Когда Аннек подняла голову, ее зеленые глаза блестели чуть ярче.
— Мне бы хотелось… мне хотелось бы сказать ему… что я не могу не… не могу не взрослеть… Я не виновата… Я бы хотела, чтобы мое тело было другим… — Голос ее прерывался. — Я не виновата…
Тут произошло нечто поразительное. Тело Аннек тихо раскрылось на половинки, как цветок, с головы до ног. Стул, на котором она сидела, тоже раскололся. В разрыв между двумя половинками решительно проник немолодой мужчина в темном костюме, с изрядной лысиной, окруженной сединой. Он резко остановился и извинился:
— Ох, прости. У тебя видео-сканер. Я не знал.
Лотар Босх посторонился, и трехмерная фигура Аннек снова сложилась в полнейшей тишине, как вода стремится заполнить пустоту, образовавшуюся после погружения пальца. Мисс Вуд нажала кнопку паузы, и девочка неподвижно застыла посреди комнаты.
— Я уже закончила, — сказала Вуд и зевнула. — Все одно и то же.
Она нажала на перемотку, и Аннек пустилась в жуткую пляску святого Витта. Потом сняла окуляры «УР» и положила их на стол — всплыл призрак девочки. Стол представлял собой врезанную в стену половинку эллипса. Это был единственный предмет мебели цвета натурального дерева в этой маленькой аудио-видео-комнатушке «Музеумсквартир». Все остальное было черным, включая стулья на тончайших ножках. Вуд сидела на одном из таких стульев, и ее костюм из розового платья и жакетки блестел в черноте. Рядом с ней высилась гора записей «УР». Слева, на стене, как химеры, выступали камеры и проигрыватели.
Босх, облаченный в элегантный серый костюм (красный бедж на лацкане казался похожим на свадебную гвоздику), сел на стуле напротив и вытащил из чехла очки для чтения.
— Давно ты здесь? — поинтересовался он.
Он переживал за нее. Они в Вене пять дней, считая тот понедельник, 26 июня; работают без отдыха. Их разместили в «Амбассадоре», но они пользовались своими номерами-люкс практически только для сна. И каждый раз, когда Босх являлся в «Музеумсквартир», она уже трудилась там, как бы ни было рано. Он вдруг подумал, что, может быть, Вуд и вовсе не ложится спать по ночам.
— Давненько, — сказала она. — Мне нужно было просмотреть еще несколько бесед отделения психологической поддержки, а отец советовал мне не оставлять работу на потом.
— Хороший совет, — кивнул Босх. — Но смотри не злоупотребляй окулярами «Увеличенной Реальности». Можешь испортить глаза.
Мисс Вуд потянулась на стуле, и жакетка открылась, как пара крыльев, пахнув на Босха духами. Холмики груди прочеканили розовое платье. Смутившись, Босх опустил глаза. В этой женщине ему нравилось все: волна запаха ее духов, миниатюрное изящное тело, выточенное, как арабеска, даже крайняя худощавость этих ног, колени которых он угадывал под столом. И раздавшийся сейчас траурный звук ее серьезного голоса.
— Не переживай, я немного прогулялась по окрестностям. Рассвет в Вене в понедельник вполне подкрепляет силы. И знаешь на что я обратила внимание? Народ здесь покупает огромное количество хлеба, ты не замечал? Я видела нескольких типов с багетом под мышкой, прямо как в Париже. Мне даже показалось, они сговорились разгуливать с хлебом у меня под носом.
— Вообще-то это люди Брауна, которым поручено за тобой присматривать.
Ее улыбка послужила знаком того, что он угадал с шуткой. Разговоры о еде представляли опасность для Вуд.
— Неудивительно, — сказала Вуд, — хотя лучше бы они присматривали за другими. Наша птичка испарилась, не так ли?
— Точно так. Вчера было воскресенье, и я не смог поговорить с Брауном, но мои друзья из отдела криминальных расследований божатся, что ни одного ареста не было. И не думай, другие новости не намного лучше.
— Начинай. — Вуд потерла глаза. — Боже, убила бы за чашку хорошего кофе. Черного, очень черного кофе, хорошего венского «шварца», крепкого и горячего.
— Какое-то украшение прислуживает сегодня утром ребятам из отдела искусства. Я сказал ему, чтобы оно зашло сюда.
— Ты просто совершенство, Лотар.
Босх почувствовал себя словно голым. К счастью, румянец сразу же погас. В пятьдесят пять лет уже не хватает горючего, чтобы поддерживать длительное горение румянца, мелькнуло у него в голове. Старая кровь теряет силу.
— Я просто все лучше узнаю тебя, — возразил он.
Бумаги в его пальцах легонько дрожали, но голос был тверд. Слушая его, мисс Вуд облокотилась на стол и сжала пальцами виски.
— В прошлый раз мы говорили, что у этого стола три ножки, так? Первую зовут Аннек, вторую — Оскар Диас, а третью можно назвать Конкурентами. — Увидев, что Вуд кивнула, он продолжил: — Ну вот, что касается первой, ничего нет. Жизнь Аннек была ужасной, но я не нашел людей, способных причинить ей зло по каким-то личным мотивам. Ее отец, Питер Холлех, — душевнобольной. В данный момент он отбывает наказание в одной швейцарской тюрьме за то, что стал причиной дорожной аварии, когда нетрезвым сел за руль. Мать Аннек, Ивонн Нойллерн, получила развод и опеку над дочерью, когда Аннек было четыре года. Она работает фоторепортером и специализируется на снимках животных. Сейчас она на Борнео. Отдел по уходу за картинами связался с ней, чтобы обо всем сообщить…
— Ладно, семья картины отпадает. Дальше.
— Предыдущие покупатели Аннек тоже не дают ничего конкретного.
— Уолберг влюбился в полотно, так ведь?
— Действительно, Аннек ему нравилась, — согласился Босх. — Уолберг купил ее в трех картинах: в «Признаниях», в «Приоткрытой двери» и в «Лете». Последнее полотно было неинтерактивным перфомансом. Помнишь то совещание с Бенуа, когда он сказал, что нужно выяснить, какое именно чувство испытывал Уолберг к Аннек?… Нет, не так. Он сказал: «Мы должны бы провести черту между эстетической и эротической страстью господина Уолберга…»