Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ)

Актовый зал заполняла давящая трауром атмосфера. И как это контрастировало с тем, что было здесь всего пару дней назад, когда шёл наш спектакль, царило безудержное веселье с зонгами, танцами, смехом и одобрительным свистом. И я лежал в бутафорском гробу, чтобы затем встать и станцевать с тремя красивыми девушками. А сейчас на сцене стоял настоящий гроб, словно вылепленный из моего кошмара. И в нём, в этом длинном узком ящике, отделанном бордовом крепом, лежала мёртвая женщина, в смерти которой была и моя вина, от этой мысли я не мог отделаться. Я медленно прошёл между рядами кресел, поднялся по ступенькам и встал вместе с Таисией. Около гроба сидела женщина, чем-то схожая с Витольдовной, но помоложе, в чёрном платье, волосы скрыты под платком из черных кружев. Лицо отрешённое, словно печаль ушла куда-то внутрь и заставила застыть в своём горе.
  
Я наблюдал, как на сцену поднимаются люди, одетые в нечто тёмное, неприметное, проходят мимо открытого гроба, со стоящей рядом крышкой. Кто-то наклоняется, прикасаясь к белому, как снег, лбу покойной. Выпрямляясь, проходит дальше и спускается с другой стороны. Тихое ритмичное шарканье. И представить не мог, что у Витольдовны было столько родственников, знакомых, близких. Группой прошли военные, пожилые, с тихим бряцаньем медалей и орденов на кителях. Один из них, высокий, сгорбленный, седой, как лунь старик долго стоял у гроба, вглядываясь в лицо, и по морщинистым, испещрённым синими жилками, щекам сползло несколько мутных слезинок. Он наклонился, поцеловал в лоб Витольдовну, и положил рядом букет ярко-алых гвоздик, их живые лепестки вспыхнули под светом софитов, словно огонь. Брутцер оставил нам театральные прожектора, и сейчас они стояли на стойках рядом с гробом, высвечивая лицо Витольдовны.
Послышался какой-то странный шум. И я сделал шаг к краю сцены: в зал вошло двое милиционеров, а между ними тот самый парень, который набросился на меня с ножом. Они провели его до сцены, один из ментов, высокий лобастый парень с хмурым взглядом глубоко утопленных глаз, снял наручники и стал наблюдать, как арестованный поднялся по ступенькам, дошёл до гроба, и вдруг упал рядом, уцепившись за край, и плечи его затряслись. Сестра Витольдовны мягко гладила сына по спине, но по-прежнему смотрела куда-то в другую сторону. Губы ее шевелились, она что-то говорила очень тихо парню, и он кивал. Потом приподнялся, наклонившись, поцеловал в лоб покойную, поправил белую кружевную накидку, закрывавшую её волосы. И пошёл к выходу. И внезапно оказался возле меня, я услышал его горячий злой шёпот: «Все равно тебя убью! Мерзавец!» Я даже не стал отталкивать его, он сам отстранился и быстро сошёл по ступенькам вниз.
Все это продолжалось мучительно долго, так что даже занемели ноги. После того, как прошли близкие, учителя, весь наш технический персонал, старшеклассники. Некоторые с интересом разглядывали гроб, кто-то пугливо прятался за спины остальных, кто-то проходил с абсолютно равнодушным лицом, словно отбывал номер. Я не заметил ни у кого жалости, горести, лишь любопытство или страх перед смертью.
Когда, наконец, поток иссяк, подошли грузчики, закрыли крышку гроба, подняли на руки, спустившись со сцены, вынесли наружу. И я уже вздохнул свободней. Хорошо, что не пригласили оркестр. Всегда ненавидел эту заунывную фальшивую музыку духовых, сопровождавших похороны. Обычно, когда выносили гроб из подъезда, бросали вслед за ним еловые ветки, и мы, пацаны, почему-то боялись наступать на них.
Я надел полушубок, вышел на крыльцо. В ряд выстроились несколько машин — первым стоял черный «рафик»-катафалк, куда грузчики занесли гроб, за ним автобус для близких, потом ещё один для школьного персонала, а замыкала всю процессию сине-жёлтая милицейская «Волга». Когда подошёл к единственному входу старенького «Паз-672» грязно-оранжевого цвета, услышал недовольный голос Инессы Артуровны:
— Нет, ты представляешь, — капризно и фальшиво-недовольно говорила она. — Приехал небритый, потом от него несёт. Видно, с какой-то ночной попойки.
— Да-да, ты права, Инессочка, и с похмелья явно, — вторила ей англичанка.
Понял, что говорили они обо мне, но, когда я резким движением раздвинул двери, чтобы залезть внутрь, дамочки замолкли и начали болтать о чем-то нейтральном. Но рядом оказалась Таисия, быстро затараторила:
— Олег Николаевич, вот это прощальное слово, которое вам надо будет произнести. Арсений Валерьянович должен был это сказать, но его нет, придётся вам.
Взяв бумажку, залез в автобус, уселся у окошка, отдёрнул занавеску и прочитал текст. Не думал — не гадал, что придётся произносить над могилой женщины, которая хотела меня уничтожить, подобный панегирик. Это выглядело так лицемерно, так фальшиво, что тошнота подступила к горлу. Я задёрнул занавеску, и откинулся на спинку сиденья, прикрыв глаза. Немка, англичанка перешли совсем на театральный шёпот, который всегда раздражал меня.
Процессия двинулась, медленно выехала на улицу, затем на проспект и направилась к городскому кладбищу.
Там гроб вынесли, установили на стойки, рядом выставили массу венков: «От коллег», «От родственников», «От сестры и племянников» и все высыпавшиеся из автобусов, сгрудились плотной темной массой вокруг могилы. Мужчины с непокрытыми головами, женщины — в платках, шалях, или просто в вязанных шапочках.
Вначале прощальную речь произнёс тот старик, как оказалось — друг мужа Витольдовны. В основном вспоминал не завуча, а войну, своего друга. Потом вышла дама, полная, в выцветшем бывшем когда-то голубом пальто. Голова, укутанная в тонкий серый платок, тряслась, как у людей с болезнью Паркинсона, говорила о том, как Витольдовна совсем юной девушкой пришла в школу, и как тысячи ребят прошли через «ее чуткое сердце», как она видела в каждом личность, как ее уважали и побаивались, как она умела к каждому найти подход и раскрыть таланты. И все в том же духе.
Я стоял без шапки, морозный воздух обжигал лицо, ворошил волосы, пробирал ознобом. Чувствовал себя я отвратительно, больше всего мне хотелось развернуться и уйти с этого спектакля, но я знал — надо стойко выдержать все до конца.
И вот, наконец, когда все речи закончились, слово перешло ко мне. На мне скрестились десятки пар глаз, и я подошёл ближе, начал произносить речь, которую написали для директора.
«Дорогие родные, близкие, коллеги, ученики. Мы собрались, чтобы проводить в последний путь человека, чья жизнь стала частью истории нашей школы, нашего города, целой эпохи в образовании. Ратмира Витольдовна была не просто завучем в нашей школе. Она была совестью нашей школы, которой она отдала полвека беззаветного служения.»
Я говорил о том, что наша завуч «была хранительницей традиций и высокой планки качества, которая всегда отличала нашу школу, а для нас, учителей, Ратмира Витольдовна была и строгим наставником, и мудрой опорой.»
И закончил я эту пламенную и совершенно фальшивую речь совсем уже пафосными словами, которые произносят на похоронах известных людей:
«Уходит целая эпоха. Школа без Ратмиры Витольдовны уже никогда не будет прежней. Но её наследие останется с нами. Останется в устоях школы, которые она заложила. Останется в сердцах её коллег, которые будут стараться равняться на её уровень. Останется в судьбах её учеников — рабочих, учёных, врачей, инженеров, учителей, в каждого из которых она вложила частичку своей души. Прощай, наш дорогой Учитель и Наставник. Мы будем помнить вас всегда!»
Могильщики — кряжистые мужики в темных телогрейках сняли гроб со стоек и на широких ремнях опустили в могилу, вокруг которой горой была навалена вырытая земля. Присутствующие начали бросать комья, они гулко ударялись о крышку гроба. Я попытался вытащить кусок, припорошённый снегом, присел рядом с кучей, и когда начал вставать, нога соскользнула, и я едва не ухнул в чёрную бездну.
  
И тут странный звук, похожий на удар кувалды по толстому металлическому листу, взорвал тишину. И в моих волосах будто проскользнул острый камень, больно содрав кожу. Дзинь! Что-то металлическое ударилось в ограду напротив вырытой могилы. Блестящий цилиндр воткнулся в сугроб.