Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ)

— Ратмира Витольдовна умерла?
— Да, — ответил он просто. — Не успели довезти до клиники. Умерла в скорой.
— Почему вы мне не сказали?
— Не хотел портить вам настроение перед ответственным мероприятием. Прощание и похороны в понедельник. Можете не приходить.
— А этот парень — её сын?
— Нет, племянник. Сын её младшей сестры. У Ратмиры Витольдовны не было детей, ее муж погиб на фронте.
  
— Ясно, — вздохнул я.
— Не переживайте, — он похлопал меня по плечу. — Приказ о вашем назначении я подписал. Завтра с утра можете начать работать. Составьте план, проведите планёрку, объясните, как будете дальше вести работу. Думаю, что некоторые учителя воспримут вас в штыки. Но вам не привыкать. Я провожу фрау Дилмар, а вы тут все закройте и отправляйтесь отдыхать.
Он подошёл к Эльзе, протянул ей руку, помог подняться. Она бросила на меня мягкий, даже нежный взгляд:
— Всего хорошего, герр Туманов. Надеюсь, что мы встретимся ещё с вами.
Грациозно протянула мне руку, которую я взял в свою и прикоснулся губами, хотя в голове пронеслась мысль, что хорошо, что ещё не возникли эти дурацкие поветрия, когда такое невинное внимание со стороны мужчины, может быть квалифицировано, как харассмент.
Когда они ушли с директором и я, наконец, остался один, вернулся на сцену, собрал разбросанные щиты с названиями зонгов, проверил хорошо ли закрепили декорации, унесли ли всю аппаратуру.
С лязгом и треском закрылись ставни на окнах. И погасив свет в зале, я вышел в коридор. Этот бурный день, наконец, закончился. Я закрыл актовый зал и отнёс связку ключей новому сторожу. Он поджидал меня около двойной двери на выходе из школы. Где директор его нашёл я не знал, но производил этот кряжистый мужик лет пятидесяти сильное впечатление, и не опавшими ещё мощными бицепсами, и квадратной челюстью, и сломанным носом. И торчащими ёжиком темными волосами с проседью.
— Где тебе так рожу разукрасили? — поинтересовался он, принимая от меня связку. — Вымой, а то прохожие шарахаться будут.
Я воспользовался советом сторожа, ушёл в туалет. Там, из зеркала на меня взглянула залитая уже подсыхающей багровой кровью, как в каком-нибудь триллере, физиономия. Этот поганец рассёк мне бровь и разбил губу. Больше никаких повреждений я не нашёл, тщательно умылся, заметив, что на висках уже серебрится седина. Этот мир всеми подручными силами пытается меня выкинуть, отрыгнуть, словно испорченную пищу.
А потом я доплёлся до остановки и дождался автобуса. Вместо ЛиАЗа пришёл оранжевый «пазик», маленький, смахивающий на буханку, но со странными окнами-иллюминаторами на крыше, сквозь мутное стекло проглядывала лишь темень. Я уселся на сидение из коричневого дерматина с зашитыми суровыми нитками порезами, рядом с водителем, от двигателя тянуло теплом, сладко пахло бензином, а я почему-то продрог, бил озноб, не хватало ещё заболеть. Хотя, может быть, это всё на нервной почве. В салоне было полутёмно, лампы выдавали тусклый желтоватый свет. Кроме меня в среднем ряду ехала пожилая полная женщина в потёртом тёмном пальто, с сумками, из боков которых выпирали консервные банки, торчало горлышко пары бутылок, запечатанные зелёной фольгой.
Автобус, натужно урча, тянул мимо деревьев, чьи голые кроны выделялись, словно прорисованные крупными мазками гуашью, на сизом зимнем небе. Мимо проплывали пятиэтажные кирпичные «хрущёвки», девятиэтажные «брежневки». Горел свет в окнах, за не зашторенными окнами проступали образы немудрящего советского быта: темно-красные ковры на стенах, люстры с пластиковыми висюльками, как в фильме «Мимино», где такую же выдавали за хрустальную, мебельные стенки, уставленные разномастными книжками, и за стеклянными дверцами — хрусталём, голубоватое свечение черно-белых телевизоров — цветные такого эффекта не давали. Но в квартирах большинства жителей стояли именно такие — двухцветные.
А я размышлял о том, правильно ли я поступил, что дал послушать запись Витольдовне при всех? Может быть, действительно, надо было сразу встретиться с ней, предупредить, что есть такой компромат, чтобы она не пыталась меня оклеветать? Теперь я нажил себе очередного врага, а может быть, не одного. В первую очередь, самым страшным для меня стал Тимофеев, которые будет и бояться меня, и стараться уничтожить. И еще одна мысль не давала покоя — кто рассказал семье Витольдовны о том, что она умерла из-за меня? Из-за записи, которую я дал послушать? Значит, кто-то среди учителей — доносчик?
Мимо с бьющим по ушам диким рёвом пронёсся мотоциклист, испугав нашего водителя, который ударил по тормозам так резко, что я едва не впечатался носом в стекло кабины. И тут же голову пронзила мысль, что в субботу вечером у нас с Егором серьёзная гонка, схватка не на жизнь, а на смерть. И парень наверняка за эту неделю миллион раз проехал по нужному маршруту, изучил каждый поворот, каждый светофор, каждую колдобину. А я даже не удосужился посмотреть на карте, каким путём ехать.
Впрочем, я вспомнил, что носился этим маршрутом сотни раз — с Ленинских гор, от универа, до своего дома на Первомайке. И не на мопеде, как я почему-то представлял, а на трофейном мотоцикле, который привёз отец с войны. DKW RT 125, покрашенный облупившейся пятнистой краской — камуфляжной, заляпанный засохшей грязью, в жутко разбитом состоянии. Было мне лет десять-двенадцать, когда отец показал его, и это настолько ошеломило, что я стал одержим мыслью восстановить аппарат. В этом облезлом еле живом чуде технике таилась невероятная мощь, зов к свободе и полёту в неизведанное. Мне нравилось в нём всё — вытянутый летящий силуэт пантеры перед прыжком, сиденье, похожее на велосипедное с пружиной амортизатора, массивный движок из чугуна, параллелограммная передняя вилка, которую потом будет копировать Харли-Дэвидсон. И эмблема — зелёный треугольник, где на четырёх кольцах проступала надпись — AutoUnion. Спустя многие годы я увидел эти четыре кольца на машинах Ауди, и долго ломал голову, есть ли связь между трофейным мотоциклом и одной из ведущих немецких фирм по производству автомобилей. И действительно связь обнаружилась, поскольку в это объединение входила компания Audi, и они перенесла эмблему с общей для четырёх только для себя, поскольку из всех выжила только Ауди.
Я по крупицам собирал запчасти для этого чуда техники, благо после войны этот мотоцикл стали копировать все, кому не лень. Я изучил его вдоль и поперёк. И лет в шестнадцать, в десятом классе, наконец, этот «жеребец» подчинился мне. И я смог гордо завести, услышав его природный рык, и проехаться гордо по Первомайке, завернув к своей школе, и продефилировать там по двору.
Хотя у некоторых моих приятелей имелись новенькие мотоциклы, они очень походили на мой. К примеру, M1A «Москва», который почему-то прозвали «макакой». Но я-то ездил на трофейном, оригинальном немецком аппарате, который своими руками воссоздал буквально из обломков. А парни катались на «макаках», которых в Союзе стали делать по чертежам немецкого завода.
  
Как бы мне хотелось вернуться в то беззаботное время, когда у меня не было никаких обязанностей, кроме школы, а давалось мне все легко. И главное, не иметь всех этих врагов, готовых меня уничтожить.
С такими мыслями я добрался до дома. Жена уже спала, так что я принял душ, а потом отправился на кухню. От всех этих переживаний, драки с очередным отморозком, здорово подвело живот от голода. Я нажарил себе яичницы, картошки, колбасы, сварил кофе. И уселся за стол, наслаждаясь тишиной и покоем.
Раскрыв блокнот, набросал план завтрашней планёрки. Идей у меня оказалось море, я даже боялся захлебнуться в них, утонуть, потерять основную мысль. Фантазия разыгралась, как бы я мог в роли завуча изменить жизнь моей школы. Хотя прекрасно понимал, что все это может продлиться очень недолго, меня не утвердят (а я был уверен в этом), в итоге я вернусь к своей роли классного руководителя 9 «Б». Мы смогли поставить только спектакль, я хотел провести лыжную прогулку, напечатать журнал, и многое чего ещё.