Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ)

— Деточка, я не могу тебе отдать. Ты написала добровольно. Сама решила, — с металлом в голосе ответила Витольдовна.
— Но я прошу!
— Не проси! Дело сделано! — отрезала завуч, дверь со скрипом распахнулась, едва не вмазав меня в стену.
Не заметив меня, старая грымза прошла, высокомерно подняв голову, и, кажется, в глазах за старомодными очками я увидел торжество.
Вслед за ней вышла, словно побитая собака, Ксения, понурив голову, плечи вздрагивали от всхлипываний. Пройдя пару шагов, прижала руки к лицу, убежала в дамский туалет. Совершенно обескураженный, я вернулся в актовый зал.
  
Расположился рядом с Аней, посмотрел таким взглядом, что девушка побелела, как мел.
— Аня, что за заявление написала Ксения? Ты знаешь об этом?
— Н-нет, н-не знаю, Олег Николаевич, — девушка отвела взгляд, так что я прекрасно понял, она врёт.
Но настаивать я не стал, заметив, как Аня дрожит, не зная, куда деть руки. Просто забрался на сцену и стал ждать возвращения Ксении. Она появилась в дверях, и даже отсюда я видел, что она плакала, распух носик, покраснели глаза. Но она выпрямилась и спокойно прошла к сцене. Вбежала по ступенькам. И тут же соврала:
— Извините, Олег Николаевич, я была в дамской комнате.
— Хорошо. Давайте репетировать, — разоблачать девушку я не стал, расспрашивать тоже. Но эта аура тайны, перепады настроения начали потихоньку бесить.
Я вновь улёгся на кровать, ощущая приятный холодок и мягкость матраса, который положили на упругие ламели основания, и стал ждать, когда, наконец, Ксения соизволит произнести реплику.
Она взошла на сцену и проговорила свою реплику:
«Мэк, я была у Брауна, там был мой отец. Они хотят тебя арестовать. Отец грозил всякими ужасами. Браун хотел тебя защитить, но сдался. Он сказал, что тебе нужно сбежать. Надо собирать вещи!» — Ксения с таким чувством, так проникновенно сказала это, что сердце у меня оттаяло и я перестал сердиться.
— «Глупости, Полли, иди лучше ко мне. И мы с тобой займёмся делом гораздо приятней, чем собиранием вещей», — раскрыв объятья, улыбнулся.
— «Нет!» — совершенно не по пьесе, Ксения приложила ладони к лицу, всхлипнула. — «Нет! Только не сейчас! Я так боюсь! Они только говорили о виселице!»
— «Полли, мне не нравится, когда ты капризничаешь. В полиции нет на меня никакого досье. Ничего нет!»
— «Вчера может быть и не было, а сейчас хоть отбавляй. Я принесла обвинительное заключение. Это такой длинный-предлинный список, что не запомнишь.»
Она начала перечислять преступления Мэкхита, будто бы это были обвинения лично мне, и голос девушки дрожал. То ли она так вошла в роль, то ли почему-то переживала за меня. Уронив длинный свиток на пол, бросилась ко мне на шею, прижалась, и я ощутил, как по-настоящему сильно бьётся, стучит её сердце. И её страх начал передаваться мне, заполнять душу, заставляя спазмом перекрутить желудок.
«Ну что ж. Если мне реально надо сматываться, моё дело я поручаю тебе, дорогая», — я мягко отстранил девушку, заметив, как повлажнели её пушистые ресницы. Она не переигрывала, просто переживала. Но из-за чего?
Я начал деловито объяснять Полли, как она теперь будет руководить бандитами, и важно и громко объявил: «Чистую прибыль будешь по-прежнемупереводить банкирскому дому в Манчестере. Я вообще собираюсь переключиться на банкирскую деятельность. Это безопасней и прибыльней».
И мысленно я усмехнулся — бандит, грабивший банки, решил стать бизнесменом: как это знакомо. Чёрт возьми, эта пьеса удивительным образом предсказывала ровно то, что произойдёт в 90х годах. Когда бандюки будут вывозить из банков деньги грузовиками.
«Прощай, солнышко!» — сказал я нежно и ободряюще. «Следи за собой и, пожалуйста, не забывай ежедневно наводить красоту, так, словно я здесь!»
«Мэк! Обещай мне, что не взглянешь ни на одну женщину больше!» — Ксения выпалила это так горячо, словно её реально сжигала ревность.
«Да, кроме тебя меня никто-никто не интересует! Я люблю только тебя одну!»
Показалось, что от этих слов в глазах Ксении мелькнул настоящий ужас. Всхлипнув, тяжело вздохнула, будто я не признавался ей в любви, а стоял с петлёй на шее. Мне захотелось бросить всю репетицию к чёртовой матери, схватить девушку за плечи, потрясти, как грушу и узнать, из-за чего она так переживает. Что могло случиться?
Мы прошли все сцены одну за другой. Брутцер пару раз вмешался, и его советы уже не раздражали меня. Кажется, я свыкся с мыслью, что надо с режиссёром поделиться кусочком его мечты.
И вот наступил тот миг, когда мы должны были отыграть сцену с казнью. Закованный в кандалы, под командованием тюремщика Смита, который так и не получил свои тысячу фунтов, я направился к выкрашенной черной краской платформе, где возвышалась виселица. Поднялся по ступенькам, и спел прощальную песню Мэкхита, но не подыгрывая себе на синтезаторе, а под минусовку. Потом залез на табуретку, и Смит надел мне на шею петлю.
Аркаша в роли господина Пичема вышел на авансцену и торжествующе (как мы договаривались) произнёс: «Почтеннейшая публика! Итак, Мэкхита наконец должны казнить. Так уж устроен божий мир.»
И занавес медленно схлопнулся, проиграл бой барабанов. А пацаны уже притащили сколоченный на уроке труда длинный ящик. Его даже обили материей, напоминающий креп. Я слез с табуретки и улёгся на мягкий матрасик — видно кто-то стащил из дома детский. Сложил руки на груди, закрыл глаза.
Скрип раздвигаемых половин занавеса возвестил финальную сцену. Когда должны подойти Дженни, Люси и Полли, чтобы оплакивать казнённого Мэкхита. И я услышал их лёгкие шаги, они подошли, тенью закрыли свет. И я услышал их всхлипыванья, надеясь, что это не продлится долго.
И вдруг наступила тишина, странный глухой стук. Я не выдержал, открыл глаза. Вначале подумал, что Ксения придумала импровизацию с обмороком. Она лежала ничком, на боку. Но я понял по растерянным лицам Ани и Жанны, что все пошло как-то не так. Я выскочил из ящика, бросился к ней. Начал тормошить, тихонько бить по абсолютно белым щекам.
— Нашатырный спирт принесите!
Эта суета напомнила, как я сам грохнулся в обморок на сцене, когда Брутцер предложил Мэкхита казнить по-настоящему.
Брутцер с перекошенным в изумлении лицом, оказался рядом, присел на корточки. Растерянно переводя взгляд то на меня, то на девушку, чьё тело обвисло у меня на руках.
— Что произошло, не понимаю, — пробормотал он. — Извините, Олег, не думал, что такое впечатление произведёт.
Прибежала Аня с бутылочкой нашатыря. Я вытащил платок, плеснул половину флакона на ткань, помахал перед лицом Ксении. Она чуть дёрнулась, медленно открыла глаза. Увидев меня, вдруг присела и закрыла лицо руками, плечи у неё затряслись. Я взял её на руки, снёс вниз, усадил на кресло.
— Ксения, ты себя чувствуешь плохо? Ты не сможешь завтра сыграть? Я тогда скажу директору.
— Смогу, Олег Николаевич, — глухо, но почти твёрдо ответила она.
— Ладно. На сегодня закончим. Продолжим завтра утром. Пройдём финал и самые сложные сцены.
Я бросил взгляд на часы, надо ехать к Глебу, нельзя пропустить и на этот раз.
— Аня, Гена, сможете проводить Ксению домой? Мне надо уехать.
— Конечно, конечно, Олег Николаевич, не волнуйтесь, все сделаем, — закивала головой Аня. — Гена, принеси пальто Ксюши.
Я проводил их, когда они вышли из дверей школы и пошли по улице, уже освещённой вспыхнувшим мертвенно-белым светом уличных фонарей.
С тяжёлым сердцем я вернулся домой на автобусе. Успел только переодеться, поужинать, как пришла машина, которая должна была увезти меня в «дом на ножках», где ожидал Глеб. Всю дорогу, пока мы ехали по Ленинградке, пытался понять, из-за чего так переживает Ксения, и почему она не может мне ничего сказать. Заявление? О чем оно, почему Витольдовна была в таком прекрасном настроении и с таким удовольствием унижала девушку?
    
Глава 11 
 
Ва-банк или Ответный удар 
 
На следующий день я приехал в школу в прекрасном расположении духа. Открыл актовый зал, бросив свой полушубок на кресло последнего ряда, вскочил на сцену, вдыхая приятный аромат дерева, мебельного лака. Подготавливал себя к предстоящей премьере. После того, как вернулся от Костецкого, я позвонил Ольге Новиковой, и она уверила меня, что с Ксенией все в порядке.