Назад в СССР: Классный руководитель. Том 3 (СИ)

Закончив петь, снял руки с клавиатуры, встал и поклонился, как настоящий пианист. И меня встретили довольно бодрыми аплодисментами. И я уж собрался уйти со сцены, но директор мне сделал знак, мол, продолжайте. Хотел исполнить песню Окуджавы «Бери шинель, пошли домой», но подумал, что она слишком известная, отметилась в фильмах, лучше-ка я спою свою любимую песню Высоцкого «О погибшем лётчике», надеясь, что мало, кто её знает. И в душе радовался, что мне никто не запрещает спеть, не требует «залитовать», не отказывает из-за неправильного содержания:
  
 
 
Я кругом и навечно виноват перед теми,
 
С кем сегодня встречаться я почёл бы за честь.
 
И хотя мы живыми до конца долетели,
 
Жжёт нас память и мучает совесть. У кого? — у кого она есть.
 
Кто-то скупо и чётко отсчитал нам часы
 
Нашей жизни, короткой, как бетон полосы.
 
И на ней — кто разбился, кто — взлетел навсегда…
 
Ну, а я — приземлился, вот какая беда.
 
 
 https://music.yandex.ru/track/20792067
Но я ошибся, судя по реакции, публика прекрасно знала, чья песня. Они хлопали так, будто перед ними выступал сам Владимир Семёнович. Хотя разве мог я его перепеть?
И решил закончить печальной песней, от которой даже у меня наворачиваются слезы на глаза.
 
 
Мне кажется порою, что солдаты,
 
С кровавых не пришедшие полей,
 
Не в землю нашу полегли когда-то,
 
А превратились в белых журавлей.
 
 
 https://music.yandex.ru/track/138813099
И когда закончил, то в зале повисла тягостная тишина, прерываемая лишь тихими всхлипами. Встал, подошёл к краю сцены, поклонился, приложив правую руку к груди. Зал вдруг разразился такими бурными аплодисментами, что меня бросило в жар. И тут я обратил внимание на Ксению, чьё лицо выражало ужас, смятение, она быстро-быстро моргала, и боялась взглянуть на меня.
Когда сбежал со ступенек и присел на своё место, ко мне наклонился рядом сидящий мужик в мешковатом темно-синем костюме.
— Слушай, Николаич, ты оказывается так здорово поешь. Не знал. Учился где?
— В музыкальной школе два года, — сухо и бездумно объяснил я.
— Молодец, молодец! — он похлопал меня по колену.
Потом начался второй акт концерта: отдельные сценки на тему Великой Отечественной. Первой показали о Зиновии Колобанове, под командованием которого пять тяжёлых танков КВ-1 подбили аж сорок три штуки немецких.
На сцену вынесли стол, за которым уселось трое пацанов в гимнастёрках. К ним вышел парень в военной форме, но не в пилотке, как остальные, а в офицерской фуражке. И с пафосом произнёс реплику:
Колобанов: «Вольно, садитесь, ребята! Значит так! Нам дан приказ остановить танковую колонну, которая движется на Красногвардейск.»
1-й парень, изображавший танкиста: «А сколько там танков?»
Колобанов: «По данным разведки, около 43»
2-й парень: «Ого! А когда прибудет подкрепление?»
Колобанов: «Подкрепления не будет. Нам нужно справляться своими силами.»
3-й парень: «По-моему, это самоубийство. Пятью танками сорок три не остановить.»
Потом Колобанов с умным видом начал разглядывать карту на столе, объяснять, как можно засесть в засаде, чтобы остановить немецкие танки.
«Свой танк я поставлю вот сюда, окопаемся и замаскируемся. Дорога отлично простреливается. Если подбить первую и последнюю машину, немцам некуда будет деваться. Их можно будет уничтожить.»
Пацаны зашумели, но в конце концов парень, изображавший Колобанова, воскликнул: «Тогда за дело!»
Просмотрев эту сцену, я едва заметно усмехнулся. Естественно, во время войны было создано немало мифов для поддержки морального духа бойцов. Но сорок три танка? В немецких документах ничего об этом бое не оказалось. Но мифы сильнее документов.
Затем стол убрали, занавес закрылся, и зазвучал из динамиков, закреплённых на стенах, что давало какой-то странный моно-стереоэффект, женский голос:
«Однажды, разбирая старые письма, я наткнулась на маленький пожелтевший конверт, адресованный моей бабушке. Это было письмо моего деда с фронта, прочитав которое я поняла, сколько в нем тепла, любви и надежды! Надежды на светлое завтра после войны.»
Занавес со скрипом разошёлся на две половины, и на сцене уже стояла скамейка, где сидел мальчик и девочка в обычной одежде. Пацан держал в руках большую холщевую сумку, из которой торчали обычные почтовые конверты с марками и гашением.
«Ребята! Иди сюда быстрее, посмотри, что я нашёл!» — воскликнул он.
Девочка откликнулась: «Ну и что там у тебя?»
«Вот, смотрите!» — приподнял сумку с письмами.
Они начали вытаскивать конверты, рассуждать с пафосом, что это военные письма, которые не дошли до адресата, читали выдержки. Публика в зале явно заскучала, слышались едва заметные зевки, а кто-то откровенно спал, опустив голову. Ребята играли искренне, но явно плохо понимая, о чем вообще речь идёт в этой сценке. Военные письма не посылали в конвертах, для этого их не могли напечатать в таком количестве. Просто писали на листочках из тетрадок, а потом складывали треугольником, подписывали адрес.
Мужик, что похвалил меня за пение, откровенно дрых, пытаясь несколько раз положить голову мне на плечо, и похрапывал.
Когда все действо закончилось, директор поднялся, громко поблагодарил всех участников. Повернувшись к залу, повторил благодарность. Все оживились, начали подниматься, выходить в проход, потянулись к выходу.
Зал опустел, и я решил, что мы уже можем вновь начать репетировать. Ко мне медленно подошёл Брутцер, присел рядом и с ноткой осуждения обронил:
— Да, Олег Николаевич, в вас умер прекрасный артист.
— Зато родился хороший учёный. Надеюсь, — парировал я быстро. — Давайте делом займёмся.
Я открыл свой блокнот, просмотрел записи. На очереди стояла сцена, где Мэкхит, то есть я, прощается с Полли. Взобравшись на сцену, я помог ребятам установить королевскую кровать с резными спинками под красное дерево. Не хватало только балдахина и вполне бы это сошло для какого-нибудь фильма средней руки об аристократах. Я разлёгся на кровати, ожидая, когда рядом окажется Ксения-Полли и начнёт произносить свой монолог.
Но время шло, Ксения не появлялась. В сильном раздражении я вскочил, подошёл к краю сцены, и понял, что девушка опять исчезла. Я спрыгнул вниз и, стараясь не злиться, спросил Аню:
— Куда Ксения ушла?
— Она к завучу пошла, — пробормотала Аня, отвернулась, словно выдала мне самую страшную тайну.
— Зачем⁈ — так громко выкрикнул я, что бедная девочка вздрогнула, вжав голову в плечи.
— Н-не знаю, — чуть заикаясь, почти прошептала Аня.
У меня задёргалось веко нервным тиком, повлажнели пальцы. Понять не мог, что случилось с Ксенией, почему она так странно ведёт себя? У девушек каждый месяц бывают такие дни, когда они могут стать не адекватными. Но ё-моё! Только не сейчас, когда нам надо пройти всю пьесу до конца!
  
Я выскочил в коридор, почти бегом ринулся к лестнице, перепрыгивая две ступеньки, взлетел наверх, к учительской и когда подошёл ближе, услышал обрывок разговора.
— Ратмира Витольдовна! Пожалуйста! Отдайте заявление! Я передумала! — голос Ксении звучал так жалобно, словно она умоляла.