Блудные братья

– Я немного умею читать мысли, – солгал он, чтобы не углубляться в пространные разъяснения насчет эмоционального фона.
– О чем я сейчас думаю? – прищурилась Озма.
– Ну, это нетрудно угадать, – рассмеялся Кратов. – Вы не прочь глотнуть еще немного из фляжки, хотя глазенки ваши уже изрядно косят. Вы хотите укусить меня… или ущипнуть… в общем, нанести мне маленький, но ощутимый ущерб, чтобы я не сильно выпендривался. А еще вы устали и опять хотите ко мне на руки.
  
– Вы угадали почти все! – с негодованием воскликнула Озма и, примерившись, сильно ущипнула его за локоть.
– Остальные желания тоже вполне выполнимы, – сказал Кратов, протягивая ей фляжку.
Странно, но лишь после щипка он вдруг едва ли не впервые за эти дни вспомнил о Идменк. О Снежной Королеве с фиалковыми глазами и платиновыми волосами, брошенной им в пустом номере пансионата «Бель Эпок». А ведь еще недавно он и вообразить себе не мог, что способен не думать о ней хотя бы десять минут! Разумеется, у него было не так много времени на приятные воспоминания, и голова была занята разнообразными важными вещами, и все же – странно… Странно и стыдно.
– А теперь, пока вы меня понесете, – произнесла Озма величаво, – я буду рассказывать вам о своих телохранителях.
Кратов охотно подхватил ее на руки. Озма с облегчением пошевелила ступнями.
– Как вы думаете, – сказала она, – то, в каком положении я делаю это, не оскорбит их памяти?
– Они радуются, глядя на вас с небес, – проговорил Кратов, сохраняя на лице полную серьезность.
– Рори Моргантус, как и я, родился на Магии, – начала Озма. – Ему было тридцать… нет, тридцать два года. Вначале он пытался за мной ухаживать, но быстро понял, что Озма и Ольга – два разных существа. Озму еще можно было обожать, но Ольга слишком скучна и занята, чтобы бегать с ним по ночным барам и кегельбанам… Но оставить меня без присмотра он не решился, и мой прежний продюсер взял его в охрану. Отгонять излишне экзальтированных почитателей, следить за порядком вокруг сцены… А вскоре он нашел себе подружку по душе, не помню, как ее звали – не то Мариза, не то Марианна… танцовщицу из кордебалета. По-моему, в последнее время он скорее приглядывал за ней, чем за мной. Иное дело Старый Гюнтер – так его все звали, и он действительно был старше и опытнее всех…
«Они облетели почти всю Галактику, – думал Кратов. Опытные, как Старый Гюнтер, и просто прибившиеся к труппе, как Рори с Магии. Они просто были неподалеку, когда Озма выходила на сцену, потому что ей никто и никогда не угрожал. Кому могло прийти в голову поднять руку на принцессу из страны Оз? Оборвать ее волшебный голос – все равно, что посягнуть на всеобщую святыню. И они расслабились, утратили бдительность, закисли в рутине. А многомудрый Эрик Носов прохлопал ушами и не заменил их всех чохом на своих профи. И теперь мы имеем то, что имеем. Четыре мертвых человека на Эльдорадо, с Конрадом – пять, и бог знает сколько мертвых эхайнов на Юкзаане. Потому что т'гард Лихлэбр приступил к реализации своего плана, как истинный военный стратег – не считаясь с жертвами».
– Если уж вы копите злость на Хлиб… Либер… сами знаете кого, – в унисон его мыслям сказала Озма, – то не забудьте и про этого… с неприятным голосом.
– Ни за что, – пообещал Кратов.
…Когда уже почти стемнело, они выбрели на окраину какого-то поселка, выглядевшего совершенно вымершим. Ни единого огонька, ни самого слабого звука – хотя Озма упорно твердила, что слышит голоса и разнообразные шорохи. Впрочем, и сам Кратов ощущал размытое, сильно приглушенное расстоянием эмоциональное поле, что свидетельствовало о присутствии поблизости живых душ. Стучаться в двери домов они не стали, а нашли какой-то пустующий не то сарай, не то хлев и укрылись там на ночь. Кратову удалось отыскать в углу ворох сомнительного на вид ветхого тряпья, но большого выбора у него не оставалось, и он подобрал эту рвань, чтобы укрыть Озму. Та уже спала в уголке, привалившись к не остывшей еще до конца каменной стене, и в непроглядной тьме его ночному зрению лицо ее показалось принадлежащим усталой двухсотлетней старушке.
  
5
 
Сначала был резкий, малоприятный запах пропотевшей звериной шкуры. Затем пришел звук чужого тяжкого дыхания возле самого лица. И, наконец, влажная шершавая терка грубо пробороздила щеку и лоб.
Кратов открыл глаза…
И в ужасе шарахнулся.
Над ним неспешно покачивалось огромное бородавчатое рыло с идиотски скошенными выпуклыми бельмами и торчащими по краям слюнявой пасти желтыми бивнями. На концах бивней налипла земля, вывороченные синие губы нервно трепетали, словно чудище пыталось что-то сказать. Кратов проворно отполз прочь, пока его лопатки не уперлись в стену. Рыло немедля посунулось следом за ним. Дальше отступать было некуда. Он с трудом отвел глаза от кошмарной хари, между тем, как его руки шарили по земле в поисках хоть какого-нибудь оружия – палки или камня. Громоздкая башка без признаков ушных раковин сразу переходила в крутой загривок, где-то на заднем плане маячило необозримое, словно дирижабль, брюхо, устроенное по меньшей мере на шести мощных, прогнувшихся под гигантской тяжестью многопалых лапах.
Утомившись шлепать губами, монстр горестно мотнул башкой и взревел оркестровым басом.
В этот объемный звук легко и естественно вплелся высокий, почти на пределе, даже теперь весьма музыкальный визг Озмы.
Зверь был потрясен. Возможно, он испугался больше самой Озмы. Он сделал паническую попытку отпрянуть. Поскольку части его тела в силу значительной удаленности вряд ли могли двигаться слаженно, это выглядело так, словно он не то собрался в гармошку, не то просел внутрь самого себя.
Кратов броском переместился в сторону истошного визга, обхватил женщину за плечи и прижал к себе.
– Все в порядке… – пробормотал он. – Все хорошо… Это такая корова.
– Что такое «корова»? – всхлипнула Озма.
Теперь можно было и оглядеться.
Во-первых, «коров» было несколько, и все они в меру природного проворства старались покинуть помещение. Во-вторых, все они при этом стремительно избавлялись от продуктов собственной жизнедеятельности, что свежести утреннего воздуха никак не способствовало. А в-третьих, на пороге стоял кряжистый, оборванный и очень грязный эхайн с каким-то дрыном наперевес, глаза его были выпучены, челюсть отвисла едва ли не до пупа, а свалявшаяся соломенная волосня торчала дыбом.
– Тихо, тихо! – воскликнул Кратов, вскочив на ноги и выставив перед собой руки. – Мы не враги, и мы сейчас уйдем.
Он впервые видел испуганного эхайна. Вдобавок, это его простое движение повергло бедолагу в еще больший трепет.
– Так не пойдет, – негромко сказал Кратов. – Парень вот-вот либо обделается, либо умрет на месте…
Озма плавно поднялась и встала рядом с ним.
– Пожалуйста, успокойтесь, – почти пропела она. – Мы хотим лишь добра. Мы такие же люди, как и вы…
«Она просто не делает различий между людьми и эхайнами, – мелькнуло у Кратова в голове. – И потому не знает, насколько близка к истине!»
Голос Озмы привел к самым неожиданным последствиям.
Эхайн выронил дрын и упал на колени…
А затем, уткнувшись лицом в землю, окарачь пополз в направлении окончательно оторопевшей женщины, пока не уперся макушкой в ее слегка выставленную ладонь, да так и замер.
– Что я должна делать? – наконец спросила Озма.
– Благословите его! – растерянно фыркнул Кратов. Звери немного успокоились и разбрелись по загону, не обращая на посторонних внимания.
  
Некоторые укладывались на землю, умащивая страховидные рыла на передние лапы и утомленно прикрывая глаза.
Внезапно стемнело. Перекрывая доступ солнечному свету, пробивавшемуся снаружи, в воротах возник еще один эхайн. Он был огромен, толст и очень стар.
Только что Кратов повидал испуганного эхайна. Теперь он мог впервые видеть и старого эхайна.
…Лет пять назад в Лондонском зоопарке его познакомили с Отцом Туком. Это был самый старый в нынешнем веке самец гориллы. Весу в нем было никак не меньше трех центнеров, ростом он не уступал Кратову, а ощущением самодостаточности намного превосходил. Самки до сих пор баловали его своим вниманием. Отец Тук понимал человеческую речь, курил крепкие сигары и всему, что булькало и пенилось, предпочитал сидр. Бочонок зелья, преподнесенный Кратовым в знак уважения, был моментально выпростан. Дружелюбия угрюмой седой физиономии патриарха это не прибавило, но эмо-фон засвидетельствовал некоторую благосклонность…