Блудные братья

Экраны мигнули и налились дурной краснотой, кабина наполнилась мерзким пульсирующим уханьем, и хорошо поставленный мужской голос с великолепной дикцией несколько раз объявил:
– Начато саморазрушение системы! Господа бронетехники благоволят покинуть борт Двенадцатого эскадрона Шестого бронемеханического батальона Ослепительной панцирной бригады Второго Континентального Всесокрушающего корпуса Юкзаанских вооруженных сил Справедливого и Беспорочного гекхайана Светлой Руки бронемеха «Хоррог Черный Демон Айбмишогвирк»!
  
Сыпля черными ругательствами, Кратов заметался по кабине. Один бог знал, сколько времени было у него в запасе… Все подвернувшиеся под руку дверцы были в лихорадке распахнуты, все ящики перевернуты, под все сиденья было заглянуто. На счастье, господа бронетехники тоже спешили. Кратов упихал в найденный пластиковый мешок какие-то булькающие фляги, отправил туда обойму тускло поблескивающих металлом небольших цилиндров, вполне могущих быть ручными гранатами, сверху водрузил ядовито-желтую с надписями черным коробку, в которой заподозрил аптечку, а также несколько непонятного назначения круглых предметов в тонкой полупрозрачной упаковке. Забытый в шкафу за металлической створкой энергоразрядник он зажал под мышкой.
– У вас осталось две юкилры, чтобы покинуть борт Двенадцатого эскадрона Шестого бронемеханического батальона… – экзальтированным тоном сообщил голос.
Кратов, хоть убей, не мог сейчас вспомнить, чему равнялась одна юкилра – сколько-то там десятков ударов спокойного сердца воина-эхайна в мгновения отдыха… Едва ли не зубами придерживая выскальзывающий из рук мешок, он кинулся к лесенке.
Неприятное ощущение кролика, за которым из кустов следит с искренним гастрономическим интересом крупное пресмыкающееся, заставило его обернуться.
С одного из экранов на него люто и безмолвно таращился т'гард Лихлэбр.
– Что? – спросил Кратов с вызовом. – Вы удивлены, яннарр? Вы думали, что с двумя мерзкими этлауками, которые имели наглость ускользнуть из ваших лап, хотя бы навсегда покончено? Или вы надеялись увернуться от Суда справедливости и силы?
Эхайн не проронил ни звука. Быть может, он и не слышал ничего. Но желтые буркалы так и лезли из орбит.
– Ничего еще не закончилось, – объявил ему Кратов, неприятно усмехаясь. – Мы живы, и мы идем в Гверн!
Времени на гордые сентенции больше не оставалось.
Когда Кратов был внизу и со всех ног удирал прочь и подальше, в кабине «Айбмишогвирка» раздался глухой хлопок, и через верх повалил знакомый уже черный дым.
  
4
 
Километра два полного молчания спустя Озма спросила:
– Они все погибли?
– Все, – ответил Кратов, погруженный в свои мысли. – Хотя, может быть, кто-то и спасся. Но только не наши знакомые…
– Как странно, – сказала Озма. – Мы говорили… точнее, вы говорили, а я только слушала. У него был от природы отвратительный голос… формидабилис, и он словно нарочно пытался сделать его еще отвратительнее. Хотел казаться уродливее, чем был на самом деле. Неуклюжие представления о мужественности… А теперь он погиб, и его голос погиб вместе с ним. Вы знаете, что всякий человеческий голос неповторим?
– Подозреваю, – откликнулся Кратов. – Маленькая поправочка: это не люди. Это эхайны.
– Я не ксенолог, – возразила Озма. – Такие тонкости для меня ничего не значат. У него две ноги и две руки. И он похож на одного моего знакомого с Магии. Тот был хорридиор… даже еще безобразнее… Наверное, я должна скорбеть о нем?
Кратов пожал плечами.
– Наверное, – сказал он. – Это было бы вполне уместно. Юзванд погиб, защищая нас. Конечно, он делал это вовсе не из соображений гуманизма, как поступили бы люди. У него был приказ, и он честно исполнил свой долг воина-эхайна. Хотя, возможно, у него был выбор, и он выбрал не самое легкое.
– Дайте еще глотнуть, – сказала Озма.
Кратов протянул ей початую еще на полянке флягу из бронемеха. То, что там было внутри, назвать водой можно было лишь условно. И, кажется, в этом напитке содержалось порядочно алкоголя.
– Почему мы не можем идти по дороге? – в десятый уже раз капризно осведомилась Озма. И сама же себе ответила: – ах, да… воздушная разведка хостис… неприятеля. Катулина…
– Что? – переспросил Кратов.
– Собачье мясо… это я так ругаюсь. А кто наш неприятель?
– Пока что все, кто ни есть вокруг, – рассеянно промолвил Кратов. – Ничего, скоро мы придем.
– Никуда мы не придем. Мы вообще идем не в ту сторону!
«Хорошо сказано, девочка, – подумал Кратов. – Куда бы мы ни шли, все едино окажемся не там, куда хотели… Просто замечательно: впервые за много лет я, угодив в лоно чужой и, в общем, даже неизученной цивилизации, веду себя не как ксенолог, а как полный идиот. То есть, конечно, какие-то позывы к рассудочной деятельности во мне еще сохранились. Иначе зачем бы я копался в их информационных отбросах, что любезно навалили передо мной мадам геобкихф и светлой памяти младший геургут?.. Но в остальном я похож на растерянного дурня, которого выпихнули перед строем и сказали: будешь играть сеанс одновременной игры в маджиквест на пятидесяти досках, и только попробуй, сволочь, не сведи положительный баланс! – Он покосился на задумчиво ковылявшую рядом в своих нелепых туфельках Озму. Судя по сосредоточенному и словно слегка подсвеченному изнутри чумазому личику, она опять собирала какую-то мозаику из разбегающихся нот. – Ладно, баланс мы, надо полагать, сведем. Не стоит нынче передо мной задачи установить плодотворный и взаимовыгодный контакт. Это уж как-нибудь потом, на досуге… Нынче я здесь лишь затем, чтобы вытащить из беды эту женщину. Тоже удумали, господа вояки: брать женщин в заложники! Уж я вам эту охоту надолго намерен отбить всеми подручными средствами, от дреколья по фогратор включительно. И я вытащу ее отсюда, чего бы это не стоило мне и Эхайнору…»
– Вы знали тех, кто был убит на Пляже Лемуров? – спросил он.
– Да, почти всех, – сказала Озма, выходя из творческого транса. – Они работали со мной несколько последних лет.
– Расскажите мне о них.
– Зачем?!
– Мне не хватает злости на Лихлэбра.
– А кто это? – спросила она бесхитростно.
– О, дьявол! – сказал Кратов и озадаченно рассмеялся. – Этот негодяй вам даже не представился?
– Я уже говорила вам: у меня плохая память на имена. Ведь это какое-то имя?
– Так зовут эхайнского громилу, который заварил всю эту кашу. – Озма продолжала глядеть с наивным недоумением, и он вынужден был пояснить: – Здоровенный желтоглазый парень, который явился к вам в попугайной распашонке и дурацких шортах, уволок к себе на корабль, получил от меня по роже и…
– …переоделся в еще более смехотворный мундир, когда мы сюда прилетели, – покивала она. – Я вспомнила. Так это он здесь самый главный?
– В масштабах этого мира он всего лишь мелкий интриган и бунтовщик. И во всех ваших нынешних неудобствах виноват именно он. – Кратов усмехнулся и, пытаясь пробудить в себе ощущение священной ненависти, произнес: – Кьеллом Лгоумаа, третий т'гард Лихлэбр.
– Что такое «т'гард»? – немедленно спросила Озма.
– Что-то вроде графского титула. Здесь все еще есть аристократы и простолюдины. Эхайны низкого происхождения, отчаянно ненавидя всех этих т'гардов, т'литтов и прочую знать, столь же отчаянно рвутся стать ими. Как, например, младший геургут Юзванд. Прикончить патриция Гтэрнегха было ему в радость. А стал бы он, скажем, четырнадцатым т'гардом Азитуэбром, то презирал бы всю эту подлую чернь, как презирали его.
– Общество не может устоять на презрении и ненависти, – робко заметила Озма.
  
– Может, – сказал Кратов. – Хотя и недолго. Наверное, я утрирую. Тот же геакетт Кэкбур – явный плебей, а эта ваша беллатрикс, леди Эограпп – рафинированная аристократка. Непохоже, чтобы они не ладили. Да и покойный Юзванд перед ней преклонялся.
– Как вы можете запоминать столько имен, столько чужих слов? – поразилась женщина. – И откуда вам знать, кто кого ненавидит или боготворит?!