Блудные братья
Он бормотал эту галиматью, стягивал куртку и, морщась от напряжения, до хруста выворачивая шею, старался разглядеть укушенное место. Ему предстояло вытащить из брюк ремень (в надежде, что они не спадут с него под собственной тяжестью!) и здоровой левой рукой соорудить более или менее пристойный жгут на не самом подходящем для этого месте – плечевом суставе.
«Тут тебе не Хомбо, брат-плоддер!»
Кто-то приземистый, горбатый, похожий на большую собаку с жесткой, стоящей дыбом шерстью на хребте, подковылял к нему и ткнулся мокрым носом в пораненную руку.
– Нос тут не поможет, – в нервном возбуждении продолжал бормотать Кратов. – Тут еще одна рука не помешала бы, а лучше целых две, и чтобы приделаны они были к нормальному медику… хотя на крайний случай я согласен и на Грегора…
Он вдруг разом опомнился и оборвал болтовню.
Это и впрямь была собака. Только размерами с хорошего бычка, невообразимо уродливая, криволапая, с нелепым обрубком взамен хвоста. На широкой морде, сплошь в болезненных проплешинах, тускло и печально светились выпуклые рыбьи глаза. Из страдальчески перекошенной клыкастой пасти в обрамлении дряблых брыл свисал слюнявый язык…
Неудачный бионт.
На время позабыв про укус, Кратов протянул руку и машинально потрепал щетинистый загривок, находившийся на уровне его пояса.
Шершавый язык неуверенно, стыдливо пробороздил его запястье.
– Парень, – прошептал Кратов. – Тебе досталось больше, чем мне… Кто тебя так?!
Мгновение спустя он понял, отчего ему кажется мучительно знакомым этот безобразный зверь.
«…Это была собака, огромная, черная как смоль. Но такой собаки еще никто из нас, смертных, не видывал… Ни в чьем воспаленном мозгу не могло возникнуть видение более страшное, более омерзительное, чем это адское существо…»
Собака Баскервилей.
Вернее, то, что вышло, когда кто-то из этих гениальных детишек смог сделать себе живую игрушку по образу и подобию прочитанного.
Но у него плохо получилось. И он выбросил игрушку.
– Тебе плохо? – спросил потрясенный Кратов. – Ты болеешь? Ты боишься, что скоро умрешь?
От жуткого создания исходила волна печальных собачьих эмоций.
– Иди, я тебя поглажу, – позвал Кратов. Монстр, застенчиво отводя башку, улегся возле его ног. – Ты думаешь, я смогу помочь тебе?
Ничего такого зверь не думал.
– И правильно. Я сейчас сам очень рассчитываю на помощь. Меня тяпнула какая-то тропическая гадина. Быть может, ядовитая, и уже тикает счетчик, отмеряя мой срок. Конечно, я буду сопротивляться, так что счетчику придется потикать подольше. И все-таки… Что ты тут делаешь?
Зверь не ответил. Просто со сдержанным любопытством вслушивался в интонации человеческого голоса.
– Ведь ты не один здесь?
Пес не понимал обращенных к нему слов. Он не успел научиться их понимать. Наверное, от него избавились прежде, чем он стал умным по обычным собачьим меркам.
– А девочку четырнадцати лет ты не встречал?
Никакой реакции.
– Ты хочешь, чтобы я подольше тебя гладил?
Пес на всякий случай покрутил обрубком хвоста.
По укушенной руке от жгута к локтю и ниже распространялся неприятный зуд. Пальцы набрякли горячей кровью. Голова слегка кружилась. На этом неприятные ощущения исчерпывались. Означало ли это, что они происходили от неведения и излишней мнительности?
Кратов похлопал пса по складчатой шее.
– Идем, познакомишь меня со своими друзьями. Только не прикидывайся, что у тебя нет никаких друзей…
Зверь и не думал прикидываться.
Он тяжело трусил чуть впереди, изредка оглядываясь и не отходя слишком далеко, чтобы Кратову удобнее было держать ладонь на его спине. Тому даже не было нужды нагибаться… Застойная вода тухлыми брызгами летела из-под тяжелых лап.
«Не надо… Мы не хотим… Пускай он уйдет…»
– Черта с два, – упрямо пробормотал Кратов.
* * *Он сидел на полусгнившем бревне посреди крохотной полянки, скрытой от наблюдения с воздуха сросшимися древесными кронами. С трудом мигал свинцовыми веками, морщился от болезненных толчков где-то внутри черепа, напряженно пытался заставить свой мозг мыслить и оценивать происходящее. Это было почти невозможно. Он плохо наложил жгут. В Звездной Разведке его учили выживать в самых скверных местах и лечить себя всеми подручными средствами. Его учили усилием воли останавливать кровотечение и регулировать температуру тела. Он мог зарастить глубокий порез и вытолкнуть из-под кожи занозу. Разумеется, он мог накладывать шины, давящие повязки и грубые жгуты. Только не в том месте, где халтурно устроенный жгут попросту не удержится. Слишком широкие плечи, слишком много мышц. Досадное упущение… Ночное зрение отказывало вместе с естественным дневным, и оттого все виделось плоскими размазанными кляксами. Ничего так не хотелось, как свалиться с бревна, лечь рядом таким же бревном и тихо лежать, пока окончательно не выветрится сознание…
(На самой обочине которого теплилась вполне здравая мысль: поднести к лицу браслет и кликнуть на помощь. И всех распугать, и все необратимо испортить.)
А возле него ходили кругами, не отваживаясь приблизиться, не ведая, как с ним обойтись и чего от него ждать, страшные призраки. Обросшие ущербной плотью кошмары из горячечных снов. Чудовища, уроды.
Трехметроворостый, вдавленный в землю собственным весом, одышливо ковыляющий на бочкообразных коротких ногах опираясь на скрюченные пальцы обросших вздутыми мышцами рук старина Кинг-Конг. В отвислом его брюхе урчало, маленькие глазки недоверчиво посверкивали под нависшим козырьком лба.
Путающийся в собственных ногах, рахитично кривых и тонких, как тростинки, расплющенный бесформенным тяжелый наростом на спине Конек-горбунок. Под нелепой, словно бы напяленной задом наперед шкурой (шерсть начинала расти от хвоста к шее, заметно при этом редея, так что грива оказалась на холке, а не там, где ей полагалось быть) отчетливо проступали ребра.
Небольшой копытный зверь в густой затхлой шубе, с головой, навечно склоненной под гнетом непропорционально массивных и широко раскинутых рогов. Не то бычок-смоляной бочок, не то неудавшийся эскиз к бубосу.
Совершенно невиданное животное, опознать каковое не представлялось возможным: не то обезьяна, не то медведь, только вполовину меньше ростом, со спиной песочно-желтого цвета и нежно-розовым брюхом. Передних лап то ли не было вовсе, то ли они были настолько малы, что прятались в нагрудной шерстке. В глазах-плошках застыло по-детски наивное выражение. К несоразмерно большой голове невпопад приделаны были гигантские круглые уши. Каждое размером с самое голову, они то расправлялись в тщетной попытке соблюсти изначальную эстетику замысла, то безвольно скручивались в трубочки.
Стелющееся по-над вытоптанной травой в жалком подобии кошачьей грации головастое существо, все в лишаях и проплешинах. Крысиный голый хвост нервно охлестывал впалые бока, в падавших на морду лохмах нечесаной гривы опасно щерилась влажная пасть… без единого зуба. Возможно, это предполагалась мантикора.
Знакомый по любимым сказкам неуклюжий и ласковый зверь-хурхамырь, [4] во плоти оказавшийся безобразным страшилищем, которому впору не люльки качать да колыбельные мурлыкать, а прямая дорога в дремучий лес, в белокаменные палаты, стеречь аленький цветочек. Лес тут был дремучий, в этом ему не откажешь. Все прочее – совершенно не к месту.
Несуразная грузная тварь на толстых кенгуриных лапах, при таком же толстом хвосте, по мере приближения к крохотной ящеричьей головенке плавно сходившая на нет, что делало ее схожей с детской пирамидкой. В ней самым невероятным образом сочетались динозавровые стати и плотная звериная шерсть… Годзилла-подросток.
И еще какие-то изувеченные до неузнаваемости, фантасмагорические чудища, бесшумными тенями скользившие на самой границе видимости, не имея отваги открыть себя и свое убожество его взгляду. Все до единого больные, жалкие, распространяющие вокруг себя удушливую ауру несчастья.