Магический источник (СИ)

— Ну, мало ли. Может, энергетики…
— Саша, ты совсем? — Танька покрутила пальцем у виска. — Маг-энергетик если чем шарахнет, так камин во все стороны разнесёт. Хотя… — Она призадумалась и нехотя признала: — Нет, ну они тоже могут нормально дрова зажечь. Но это немного не так выглядит. И… И вообще, они бы не стали так делать. Для света зажгли бы «светляка».
С интересом выслушав эти подробности, я спросил:
  
— А я?
— А что — ты? — посмотрела на меня Танька.
— Ну, а я-то — кто?
— Нахлебник, иждивенец, паразит…
— Да не льсти ты мне, краснею я легко. В смысле, какая у меня магия? Мне-то чего развивать в первую очередь? Как с этим определиться?
Тут Танюха засмущалась, взгляд отвела, покашляла. Я строго смотрел на неё. Под моим взглядом она попятилась к двери.
— Стоять, — скомандовал я. — Смирно. Руки по швам.
Танька подчинилась, потом сообразила, что это было не обязательно, и гневно фыркнула в мою сторону. После чего сказала:
— Какой у тебя может быть магический дар? Нет у тебя никакого магического дара!
— В… смысле⁈
— В самом, что ни на есть, прямом! В твоём мире магии ведь нет. Откуда она у тебя-то возьмётся?
— Но погоди… А как же я тогда преподавать буду? В магической академии — и без магии?
— А вот это как раз и неудивительно. По-твоему, в преподаватели кто идёт? В основном — слабейшие маги, которые к государевой службе другого рода не способны. Впрочем, это ещё не худший вариант! Хуже — это когда ни ума, ни связей. Тогда одна дорога — в распределитель. Брррр! Но в распределитель-то тебя точно не примут, раз дара нет. А в преподаватели — запросто. Главное теорию знать и вещать с умным видом. Скажем, что дар у тебя совсем крохотный. Собеседование-то кто проводит? Папа. Он напишет всё, как полагается.
— А если меня попросят сколдовать чего?
— Зачем? — удивилась Танька.
— Ну… Мало ли…
— Ну, попросят — скажешь, что не в настроении, или ещё куда пошлёшь.
Тут в нашу беседу вмешался Фёдор Игнатьевич, который, как выяснилось, давненько уже стоял в коридоре и с интересом прислушивался.
— Ты, Татьяна, не вполне права, — сказал он, и по блеску в его глазах я понял, что после моего ухода с графинчиком он расстался не сразу. — Мир Александра магией обделён, это всё верно. Но люди-то там живут такие же. А следовательно, у него вполне может быть предрасположенность к магии, которая может раскрыться здесь.
— Папа, ну вот зачем ты ему это сказал? — грустно спросила Танька.
Фёдор Игнатьевич и сам спохватился, увидев, как я встал и потёр руки.
— Ну, — весело воскликнул я, — приступим к испытаниям?
* * *
— Папа — болван, — шептала Танька, пробираясь со мной по задворкам. — А ты… Ты, Саша — прохиндей!
Вот ругаться они тут совершенно не умеют. Мне потребовалось время, чтобы сообразить, что иногда Танька, в её понимании, на меня ругается чуть ли не матом. Долго смеялся, когда понял… Но переучивать не стал. Пусть их. Должна же хоть где-то культура быть.
— Не, ну интересно устроились, — так же шёпотом ответил я. — Сами колдуют, а мне не дают. Я что — рыжий, что ли? Или, может быть, я, по-твоему, лысый?
Сказав это, я взъерошил себе волосы. Постричься бы… Однако к цирюльнику меня не пускали (меня пока вообще никуда не пускали), потому что сам я дорогу не найду, а если со мной отправится кто-нибудь, то обязательно напорется на знакомых, и меня надо будет как-то объяснить. Вот я и обрастал всё это время. Во имя конспирации. Благо хоть опасная бритва у Фёдора Игнатьевича сыскалась. Не сразу, но я с ней освоился. Отличная вещь на самом деле.
Танька вдруг замерла так резко, что я на неё едва не налетел.
— Ты чего это?
А она всхлипнула. И тихо так говорит:
— Прости меня, Саша… Я подумала вдруг, как это ужасно — быть тобой. Такой старый, с неосуществившимися мечтами… Ещё и магических способностей никаких нет.
— Да не так уж и плохо, — зевнул я. — В старости есть свои плюсы, знаешь ли. Гормоны не бушуют, тр… эм… размножаться постоянно не хочется — так, время от времени. Ведёшь себе созерцательный образ жизни… А с чего это ты взяла, что у меня мечты неосуществлённые?
— Да неужели человек, у которого все мечты сбылись, будет в столь преклонном возрасте читать глупые книжки про любовь⁈ — всплеснула Танька руками.
Я только глаза закатил.
Так-то Танюха — золотой человек, но есть у неё две крайности. Если она меня воспринимает как своего ровесника — мы с ней постоянно цапаемся, пусть и в шутку. А то вот находит на неё иногда такой стих: вспоминает, что мне двадцать семь, и начинает причитать, какой я старик, и как мне недолго осталось. Обниматься иногда лезет. Прям вот так, со слезами и соплями, даже неприятно. Приходится успокаивать, заверять, что ещё поскриплю немного.
А самому тоже не по себе становится. Курт Кобэйн на память лезет, другие всякие… Опасная эта цифра — двадцать семь. Скорей бы уж осень, там двадцать восемь стукнет — вздохну поспокойнее. Если доживу, конечно.
Тьфу! Блин, Танька!
— Так, мы идём или где? — повысил я голос.
Танька шмыгнула носом, достала из кармана платья платок и вытерла глаза.
— Идём, — сказала она. — Боже, до чего это всё грустно.
Мы пробирались к границе города какими-то бешеными задворками, о существовании которых девушке из приличной семьи вообще знать не полагается. Я даже город толком не посмотрел. Темно — как в колодце, редко где фонарь горит. И людей практически не видно. Одного только пьяного издалека увидели — с тем самым редким фонарём обнимался и песни пел.
А тут выбрались к освещённой дороге, но Танька вдруг вцепилась мне в рукав и зашипела:
— Тс-с-с!
Рукав был от пиджака Фёдора Игнатьевича. Одежда его висела на мне, как на вешалке (Игнатьич — мужик плотный), но в джинсах и майке с портретом Лавкрафта идти было совсем не вариант.
— Чего такое? — спросил я шёпотом.
— Городовой!
Я высунул голову из-за угла дома. Интересно стало, как это — городовой.
В свете фонаря увидел широкого дяденьку в фуражке, который, переваливаясь, удалялся от нас.
— Обождать надо, — пояснила Танька. — Ну его. Догнать не догонит, а шум поднимет. Ещё на обратном пути подкараулит.
Я молча кивнул. А Танька, подумав пару секунд, спросила:
— А гормоны — это кто такие?
— А?
— Ну, ты говоришь, гормоны не бушуют. Это звери такие ваши, местные?
— А! Нет, это ду́хи.
— Д-духи?
— Самые настоящие!
— Так у вас же магии нет!
— Магии — нет, духи — есть. Как налетят, как обуяют…
— И что?
— А смотря какой дух. Кто в драку кидается, кто плотским грехам предаваться. А у некоторых — прыщи растут. Вот такенные!
— Господи, какой кошмар! — пробормотала Танька. — И ни одного спиритуалиста, чтобы их обуздать!
— Не говори. Живём и мучаемся. Но это только у молодых, вроде тебя. Нам, старикам, уже не страшно. У нас иммунитет.
— А это кто такой⁈
— О, это — как фамильяр. Зверь-хранитель такой. Он этих духов на десять шагов не подпускает. В клочья рвёт. Монстр!
Танька долго задумчиво на меня смотрела, потом замахнулась.
— Вот так бы и врезала тебе! Врёшь всегда. А я воображаю всякое странное и потом чушь снится.
— А что снится? Крейсер «Аврора»? Правильно снится, бойтесь пролетарского гнева! Буржуи.
Танька отчего-то засмущалась, выглянула из-за домика и буркнула:
— Идём!
Мы перебежали дорогу, как злоумышленники, скользнули между домов, и тут город внезапно закончился, а начался лес.
— Ф-фух! — выдохнула Танька. — Ну, теперь можно спокойно идти!
Я так не думал. С моей точки зрения, сейчас начиналось самое беспокойство. Потому что в лесу было гораздо темнее, чем в городе. Тут можно было спокойно выколоть себе оба глаза, и ничего бы не изменилось.
  
Но Танька вытянула руку, и на ладони у неё загорелся огонь. Стало веселее.
— Наконец-то, — проворчал я. — Хоть какая-то польза от этой вашей так называемой магии.