Сестры Мао

Ли На хотела выйти первой, но Цзян Цин остановила ее:
– Сними очки.
– Это просто очки, мам.
– Никто тебя не узнает.
– Да конечно узнают. Посмотри на эти сраные машины.
Цзян Цин покачала головой и вздохнула.
Прикусив губу, Ли На уступила:
– Хорошо.
Она положила очки в футляр и засунула его в сумку. Ничем не прикрытые глаза были темными и уставшими. Один из них был испещрен красными прожилками. Она моргнула и прищурилась:
  
– А их предупредили о нашем приезде?
– Нет. Это частный визит.
– В Комплексе есть магазин, мам.
– Там нет того, что мне нужно. Мне нужен подарок. Весьма специфического свойства. Я хочу, чтобы ты помогла мне его выбрать.
Хозяин магазина стоял за прилавком, его жена – у двери. Оба были напряжены и напуганы.
– Добрый день вам, – сказала Цзян Цин, – и тысячу лет Председателю.
– И еще тысячу лет, – ответил мужчина, опустив глаза.
Две полки тянулись вдоль стен. По лестнице Цзян Цин поднялась на торговый этаж и осмотрела запасы, состоявшие из стандартной обуви Народно-освободительной армии – черного, синего и зеленого цвета. Ни мужчина слева, ни женщина справа не двигались с места и не произнесли ни звука. У Цзян Цин не было волшебных слов, которые могли бы их успокоить, поэтому она отошла. Она сняла с полки серый ботинок и повертела его в руках. На подошве было написано:
ВЗБУДОРАЖИМ СТРАНУ
 
Она согнула и помяла ботинок, чтобы проверить его прочность.
– Я, наверное, ошиблась, – сказала она. – Я точно приехала куда надо?
Хозяин, седовласый товарищ семидесяти лет или старше, ответил с сильным пекинским акцентом, понять который Цзян Цин даже после стольких лет могла, лишь напрягая слух:
– Скажи мне, революционная сестра, что именно ты ищешь?
Она поставила ботинок на полку:
– Как называется ваш магазин?
– Улица называется Дачжалань-цзе. Это просто обувной магазин Дачжалань-цзе.
– А здесь есть другие?
– Нет, сестра. Это единственный.
– В таком случае, наверное, мне сообщили неточные сведения. Мне сказали, вы делаете балетные туфли.
Мужчина глубоко вдохнул, затем на мгновение застыл с открытым ртом. Язык его шевелился, пока он формулировал ответ. – Ваши данные верны, сестра. Мы на самом деле поставляем туфли Центральному балету. Но мы не делаем их для обычных товарищей. Я не могу продавать их всем подряд, понимаете?
– Понимаю, революционный отец. Бояться нечего. У меня есть разрешение.
Конечно, он знал, кто она такая. Он притворялся, что не знает, потому что видел, как Цзян Цин старается себя не выдать, и понял, что это испытание.
– Вы танцуете, сестра? Вы ищете туфли на себя?
На это Цзян Цин искренно рассмеялась.
– Вы добры, отец. К сожалению, я уже не в том возрасте, чтобы заниматься чем-то тяжелее быстрой ходьбы и простых растяжек.
– Но раньше вы танцевали?
– Знаете, могла. Если бы была возможность. Мои ноги… Ох, не мне рассказывать, как это тогда было.
Мужчина задумчиво кивнул:
– Правда, раньше общество было жестоким.
Цзян Цин повторила его движение:
– И как же далеко мы от него ушли.
– Очень.
– И мы не останавливаемся. Не спускаем глаз со славы нашего времени.
– Не спускаем, не спускаем.
После брака с Председателем тридцать лет партия держала ее в безвестности; тридцать лет она жила взаперти под чужими именами, не могла брать на себя какую-либо роль в государственных делах; тридцать лет она была в тени, ожидая своего момента, возможности проявить себя. Это было нездоровое время. По правде говоря, оно причиняло ей боль, и она к нему больше никогда не вернется. Теперь она счастливее. Куда лучше, когда тебя узнают. Для нее это состояние отнюдь не аномальное, а вполне естественное. Она всегда надеялась к нему прийти и, став знаменитой, почувствовала, что словно вернулась к себе; она приняла славу без удивления или тревоги. Но оказалось, что, как и у всякой естественной вещи, у славы две стороны – светлая и темная. Темной стороной, о которой мало кто говорил, было отчуждение. Чем больше ее узнавали, тем труднее ей становилось узнавать других. Люди вели себя рядом с ней неестественно. Когда-то ей нравилась общинная жизнь и гуща толпы, теперь же само ее присутствие создавало барьер, который она не могла преодолеть; все непрерывно и безжалостно заставляли ее вспоминать, кто она такая. Никого не интересовала стоявшая перед ними женщина из плоти и крови, ее юмор, ее чувства, ее нежность и ее слабости, которых было не меньше, чем у любого другого, хотя теперь она должна была их скрывать. Все считали, что знают ее, но ей не разрешалось узнавать кого-либо; эта ситуация вынуждала ее стремиться к простоте и обыденности в человеческом общении: простой просьбе, мимолетному комментарию, улыбке, подмигиванию.
– Так это, значит, танцовщица? – сказал мужчина, с дрожащей улыбкой повернувшись к Ли На, безучастно стоящей у двери.
– Ах!
Цзян Цин не пришлось оборачиваться, чтобы вспомнить широкие бедра и полные, словно тыквы, груди дочери.
– Не совсем. На самом деле я ищу подарок для одного из революционных братьев.
– Мужские туфли?
– Для моего друга, одного из лучших танцоров Китая.
Мужчина не выказал удивления при этих словах.
– Он в Центральном балете?
– Недавно вышел на пенсию. Хотя, на мой взгляд, рановато.
Хозяин магазина повернулся к жене:
– Достань журнал.
Затем сказал Цзян Цин:
– Если назовете имя, я проверю размер его обуви. У меня есть список размеров всех танцоров Центрального балета.
Жена, освободившись от почтительной позы, поспешила к прилавку.
– Не нужно, революционная мать, – обратилась к ней Цзян Цин, – я знаю его размер. Он носит сорок второй.
Женщина, достав из ящика журнал, посмотрела на мужа, не зная, что делать.
– Сестра, – сказал он Цзян Цин, – ты уверена, что не хочешь перепроверить? Иногда танцоры берут обувь поменьше, потому что со временем она растягивается.
– В этом нет необходимости, – ответила Цзян Цин, – я знаю, что он носит сорок второй.
Хозяин магазина жестом показал жене убрать журнал.
– Как скажешь.
У мужа Цзян Цин был свой метод, своя манера разговаривать, непринужденно и просто держаться, свой способ побуждать людей говорить без обиняков, изучать их мысли, не раскрывая своих, – в присутствии людей он был одновременно богом и человеком, и именно это делало его великим. Цзян Цин хотела бы, чтобы это умение передалось и ей.
Хозяин прошаркал к шкафу, ключом открыл его и выдвинул длинный ящик.
– Это мужской ассортимент, вы не могли бы взглянуть?
Цзян Цин подошла к шкафу. От мужчины пахло вином, дымом и потом, и ей пришлось задержать дыхание. В ящике находились две модели туфель: одна без украшений, другая – с пришитым спереди бантом. Каждая была в четырех цветах: белом, сером, темно-синем и черном. Мужчина выбрал темно-синий и черный образцы обеих моделей и отложил их в сторону.
– Эти цвета у нас есть в сорок втором размере. Если вы хотите белые или синие, придется подождать день, пока мы их изготовим.
– Понятно. А синие и черные высшего качества?
– Обе пары высшего качества, сестра.
– Хм-м.
Цзян Цин закусила губу.
– Я не уверена. Дочь, подойди и помоги мне выбрать.
Ли На неохотно приблизилась.
– Что думаешь, – спросила Цзян Цин. – Какие тебе больше нравятся?
– Не знаю, – ответила Ли На. – Плохо вижу без своих…
Они примерно одинаковые?
Цзян Цин цокнула языком.
– А что насчет этих? – спросила Ли На.
Она весьма предсказуемо показала на черные туфли с бантом. – Эти? – сказала Цзян Цин.
Вздохнув, она обратилась к лавочнику:
  
– Сейчас возьмем простые синие и закажем белые с бантом.
– Очень хорошо. Хотите, чтобы белые я вам отправил?
– Не стоит. Кто-нибудь заедет и заберет. Как насчет завтра?
– Будем ждать.