Сестры Мао
Ссылку. Своего рода ссылку. А женщина в ссылке слаба.
– На что похоже, мам?
Цзян Цин внезапно почувствовала, что они зашли на опасную территорию.
– Ничего, – сказала она, опасаясь жучков, которые могли (или не могли) стоять в комнате. – Сама не знаю, что говорю.
Цзян Цин стала собирать костяшки домино, которые дочь сбросила с кровати.
– Мам, – сказала Ли На, – да черт возьми: перестань их подбирать.
Цзян Цин передала горсть костяшек дочери:
– Я просто хочу, чтобы ты проявила немного понимания. Это трудное время, самое трудное, и я завишу от того, будешь ли ты, моя единственная дочь, мой единственный ребенок, помнить свои обязательства перед матерью.
Ли На взяла домино у матери и бросила себе на колени.
– Просто момент неподходящий, мам. Поездка с ребенком меня утомила, а вчерашний ужин затянулся допоздна. Можешь найти кого-нибудь еще, хотя бы на сегодня, чтобы я смогла немного отдохнуть?
– У тебя было утро, чтобы отдохнуть. Знаешь, сколько людей в мире не имеют такой роскоши?
– Так поэтому и мне в ней надо отказать? У нас у всех не должно ее быть?
– Твоя проблема в том, что тебе отказывали слишком мало. Ты выросла в комфорте и испорчена им. Ты не привыкла жертвовать собой.
Цзян Цин знала, что Ли На не приспособлена к жизни за городом и в конечном итоге будет раздавлена ее грубостью. Ли На должна была последовать совету Цзян Цин и держаться за какого-нибудь высокопоставленного партийца старше себя, который помог бы ей продвинуться – умная женщина сумела бы это сделать, не превращаясь в рабыню. Но нет: вопреки советам Цзян Цин Ли На сбежала, а крестьянин, за которого она вышла замуж, хотя хорошо к ней относился, но был не слишком привлекателен и никогда не смог бы удовлетворить ее по-настоящему. Уродливый ребенок, которого они произвели на свет, для Цзян Цин был свидетельством их несовместимости.
– Меня нельзя винить в том, как меня растили, – сказала Ли На.
– Опять? – буднично, без гнева в голосе произнесла Цзян Цин.
– Ты права. Забудь, я ничего не говорила.
– Ты обвиняешь меня в том, что я была плохой матерью, так? Теперь ты собираешься укорять меня за то, что я мало бываю рядом? В том, что я пренебрегаю тобой и, вот так худшее из преступлений, отправляю тебя получать хорошее образование? – Нет. Не хочу об этом говорить.
– Очень хорошо. Побереги силы. Я по глазам вижу, что ты думаешь.
Невероятно, но дочь не думала, что ее детство было легким. Иногда, во время ссоры или когда язык развязывала выпивка, Ли На жаловалась, что Цзян Цин и Председатель, но особенно мать, не проявляли к ней достаточно тепла. «Я никогда не слышала в доме ласковых слов, – говорила она. – Меня редко обнимали. Целовали еще реже». – «А шлепали еще реже, – отвечала Цзян Цин, – потому что твой отец запрещал это делать». Но Ли На это не устраивало. Она хотела того, чего у нее никогда не могло быть: мать и отца, которые были бы просто матерью и отцом.
– Хорошо, мам, – сказала Ли На. – Скажем, я с тобой поеду. А что с малышкой? Что мне делать с ней?
Тряхнув головой – даже не пытайся, со мной это не сработает, – Цзян Цин нажала кнопку вызова прислуги.
Служанка открыла дверь и, как показалось Цзян Цин, слишком непринужденно встала, держась за ручку. Цзян Цин жестом указала на ребенка.
– Ей нужно в ясли. Запишите ее на два часа. А лучше на три, чтобы подстраховаться.
Служанка подхватила девочку под мышки и вышла из комнаты, держа ее на вытянутых руках.
Наблюдая за этим, Ли На наклонила голову и ожесточенно почесала одним пальцем.
Цзян Цин подняла дело Сун Яоцзиня обеими руками:
– Я буду ждать тебя в машине.
* * *Шофер завел двигатель, как только Цзян Цин села в кабину.
– Можешь не заводить, – сказала она. – Мы ждем мою дочь.
Он подчинился, и несколько минут они просидели в тишине.
– А у вас с детьми то же самое? – спросила Цзян Цин.
– Детей, увы, у меня нет, – ответил водитель.
– Ну что же, – сказала она сочувственно, – не всем такая судьба.
Ли На в прописанных ей солнцезащитных очках, в куртке с воротником из искусственного меха, села в машину. Через плечо висела небольшая кожаная сумка.
– Куда мы едем? – спросила она, усаживаясь напротив.
Цзян Цин не ответила. Они с дочерью были как железо и сталь. Если они не попытаются найти компромисс, то просто продолжат сталкиваться лбами, и больно будет обеим. Машина тронулась с места. Цзян Цин откинула уголок кружевной шторы на окне, чтобы не смотреть на дочь.
Они выехали из Комплекса через Западные ворота, где находилась приемная партии. Длинная очередь выходила из ворот и тянулась вдоль стены Комплекса. Среди ожидающих было много крестьян, которые проделали долгий путь, чтобы на них обратили внимание и выслушали их жалобы. Вероятно, это была их первая и, скорее всего, последняя поездка в столицу. Когда шофер просигналил, освобождая дорогу, Ли На откинулась на сиденье и закрыла лицо рукой, чтобы ее не увидели. – Чего ты стесняешься? – не сдержалась Цзян Цин. – Посмотри на себя. Как ты одета? Как богатая женщина из американского фильма. Хочешь, чтобы мы думали, будто тебе стыдно? – Оставь меня в покое, мам.
– Думаешь, эти крестьяне могут позволить себе второй костюм для поездки в город?
– Я не думаю, что этим крестьянам не насрать, что на мне надето.
Цзян Цин не была лишена чувства собственного достоинства. Летом ей нравилась легкость юбки, а зимой, когда все носили толстую бесформенную одежду, она подгоняла свою так, чтобы она плотно облегала фигуру. Но это было только тщеславие. Лишенная многого, она имела право на некоторый эгоизм, пока он оставался скрытым. Демонстрировать всем дурное поведение и отношение было недопустимо. Нельзя было делать ничего такого, что могло бы говорить о презрении к трудящимся массам или подорвать репутацию партии. Стремление к модернизации Китая требовало строгого кодекса поведения; отклонения следовало разоблачать и посрамлять.
– Что у тебя здесь? – спросила Цзян Цин, указав на сумку.
– Мои вещи.
– Какие вещи? Что тебе может понадобиться?
– Просто мои вещи.
– А ты взяла книгу сокровищ?
– ?
– Твоя книга сокровищ. Цитатник твоего отца.
– Да, мам.
– Покажи.
– Она тут, мам, не волнуйся.
– Не лги мне, дочь.
– Отстань, мам. Я взрослая женщина.
Этот факт заставил Цзян Цин ретироваться: Ли На было тридцать четыре года, но она все еще проверяла границы дозволенного, все еще училась быть китаянкой. И если она стала такой, то Цзян Цин должна была принять, что сама виновата в том, какой ее сделала, ведь она была матерью Ли На, ее первой учительницей.
– Очень хорошо. Ты права. Просто посидим и насладимся спокойной поездкой.
Она откинулась на спинку сиденья, открыла дело Сун Яоцзиня, провела пальцем по строкам, словно размышляя над ними, но затем отбросила досье в сторону, кинулась на сиденье рядом с Ли На, схватила сумочку дочери, сунула внутрь руку и начала там рыться.
Ли На дернула за ремешок и закричала:
– Слезь с меня, ведьма! Отпусти!
– Так я и думала, – сказала Цзян Цин, – книги нет!
– Ты сошла с ума, мам, ты знаешь?
– Ты маленькая лгунья.
– Я думала, она там. А если нет, то что такого? Мне не нужно носить ее с собой повсюду.
Цзян Цин вернулась на свое кресло. Поправила растрепавшийся пучок, убрала выбившиеся волосы под кепку.
– На Западе, – сказала она, тяжело дыша, – молодежь носит ее в нагрудных карманах. Они гордятся, если ее видят.
– Да? – ответила Ли На. – Ну а я ношу ее здесь.
Она постучала себя по виску.
– И здесь.
Она положила руку на грудь.
– Это главное, не так ли? Чтобы она была в сердце. А на Западе у молодежи она там есть, как думаешь?
* * *Их первой остановкой был обувной магазин в районе Дашилань. Телохранители Цзян Цин, ехавшие в отдельных машинах спереди и сзади, очистили переулок от велосипедистов и пешеходов, после чего заняли позиции у входа в магазин. Только когда вокруг стало тихо и безлюдно, шофер открыл дверь машины.