Закон против леди (СИ)

— Нет, — сказала я, качая головой. — Danke, благодарю, но нет. Я лучше сам доберусь. На кэбе. Мне потом… обратно надо будет ехать. Дела кое-какие. Вещи забрать.
Слабая отговорка. Я сама слышала, как неубедительно это прозвучало. Какие вещи? Я только что жаловался, что всё продал. Что забирать-то?
Глаза мужчины сузились. Он смотрел на меня долго, пристально, не мигая. Взгляд тяжёлый, давящий, как камень на груди.
  
Мгновение — бесконечно долгое, растянувшееся в вечность — я была уверена, что он всё понял. Сейчас схватит за шиворот. Сорвёт шляпу. Заорёт на всю пивную: «Глядите! Это ж баба! Переодетая баба!»
Но он только кивнул. Медленно, неохотно, с выражением, которое я не смогла прочитать.
— Ладно, — сказал он, и голос его стал жёстче, холоднее. — Как хочешь, немец. Твоё дело. Знаешь пивоварню Таббса? На Парк-стрит, за Саутуарком?
— Найду, — сказала я. — Спрошу дорогу.
— Через два часа будь там. У ворот. Спросишь Билла Хокинса. — Он ткнул себя большим пальцем в грудь. — Это я.
— Билл Хокинс, — повторила я. — Через два часа. Пивоварня Таббса. Буду.
Он постоял ещё секунду, глядя на меня сверху вниз. Потом развернулся и пошёл к выходу. Тяжёлые шаги гулко отдавались в полупустом зале.
На пороге он остановился. Обернулся через плечо, и его маленькие, холодные, оценивающие глазки снова нашли меня.
— Не опаздывай, немец, — бросил он. — Мой хозяин не любит, когда его время тратят попусту.
Дверь хлопнула за ним, впустив на мгновение полосу яркого дневного света.
Я сидела неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь. Пальцы стискивали кружку с недопитым пивом так крепко, что побелели костяшки.
Что я наделала? Согласилась на встречу. С незнакомым человеком. На какой-то пивоварне. Через два часа.
— Ну и дела, — протянул Бакенбарды, глядя мне вслед. — Быстро тебя, немец, подцепили. Билли Хокинс — мужик серьёзный. На Таббса работает давно, его там знают.
— Это хорошо или плохо? — спросила я, не поворачивая головы.
— Смотря для кого, — хмыкнул Водянистые глаза. — Для тебя, может, и хорошо. Если не врёшь про секреты свои.
— Не вру.
— Ну, тогда удачи тебе, немец. Может, выгорит.
Я кивнула. Встала из-за стола — чуть резче, чем нужно, чуть быстрее. Оставила недопитую кружку на столе, пусть допивает кто хочет. Бросила прощальный взгляд на своих собеседников.
— Danke, — сказала я. — Спасибо за… за совет. За разговор.
— Не за что, парень. — Бакенбарды махнул рукой. — Заходи ещё, если что.
Я двинулась к выходу. Лавируя между столами. Стараясь не спешить, не бежать. Толкнула дверь. Вышла на улицу.
Солнце тотчас ударило в глаза — яркое, безжалостное после полумрака пивной. Я зажмурилась, поднесла руку к лицу, прикрываясь от света. А когда открыла глаза, увидела Мэри.
Она стояла там, где я её оставила — у стены, в тени между двумя домами, с корзинками в руках. Увидев меня, она вся подалась вперёд — глаза расширились, губы шевельнулись в беззвучном вопросе.
Я едва заметно качнула головой. Не здесь. Не сейчас. Не на виду у всех. И пошла по улице. Широким мужским шагом. Зная, что она идёт следом.
  
Глава 21
 
Я свернула в первый же узкий и тёмный переулок, пахнущий гнилью и кошачьей мочой. Остановилась у стены, прислонившись спиной к холодному кирпичу. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, и я заставила себя дышать медленнее и глубже, чтобы успокоиться.
Через минуту со стороны главной улицы раздались торопливые шаги, сбивающиеся на бег. Мэри вынырнула из-за угла, запыхавшаяся, раскрасневшаяся, с корзинками в руках. Увидела меня и едва не выронила свою ношу от облегчения.
— Госпожа! — выдохнула она, озираясь по сторонам и тут же поправляясь: — То есть… сэр. Простите. Вы там так долго были, я уже думала… Я не знала, что думать. Всё смотрела на эту дверь, и каждый раз, когда кто-то выходил, у меня сердце обрывалось…
— Всё хорошо, — перебила я, отталкиваясь от стены. — Но времени мало. Очень мало. Мне нужно быть на пивоварне Таббса через два часа. И до этого нужно кое-что достать.
— Что достать?
— Солод. Светлый ячменный солод. Самый дешёвый, какой найдём. Где здесь ближайший фуражир?
Мэри моргнула. На её лице отразилось то выражение, которое я уже научилась узнавать: смесь недоумения и безоговорочного доверия. Она не понимала, зачем мне понадобилось зерно. Но за эти недели привыкла, что мои странные просьбы всегда имеют смысл, даже если этот смысл открывается не сразу.
— На Шордич-стрит есть лавка, — сказала она после секундного раздумья. — Я видела вывеску, когда мы шли сюда. Сноп пшеницы и подкова. Там продают фураж, овёс, отруби…
— Веди.
Мы двинулись по переулку. Я впереди, Мэри чуть позади, как и подобает служанке, следующей за хозяином. Переулок вывел нас на улицу пошире, потом на другую, ещё шире. Я старалась запоминать дорогу: поворот у покосившегося фонаря, мимо лавки с вывеской в виде красного сапога, через маленькую площадь с высохшим фонтаном посередине.
Лавку мы нашли быстро, вывеска со снопом и подковой висела криво, поскрипывая на ветру.
— Жди здесь, — бросила я Мэри и толкнула дверь.
Внутри было тесно и сумрачно. Холщовые мешки, туго набитые, с надписями мелом на боках, громоздились вдоль стен. Овёс. Ячмень. Отруби. Горох. В воздухе плавала мучная пыль, золотившаяся в лучах света из единственного окошка.
За прилавком стоял тощий, сутулый человек с длинным носом и глазами, похожими на изюмины, глубоко утопленными в морщинистом лице. Он окинул меня быстрым, оценивающим взглядом и чуть выпрямился.
— Чем могу служить, сэр?
— Солод. — Я подошла к прилавку, стараясь говорить коротко, по-деловому. — Ячменный. Светлый. Сколько за фунт?
— Солод? — Он чуть приподнял брови. — Пивовар, что ли?
— Нет, — я мотнула головой. — Сколько?
Он пожевал губами, что-то прикидывая.
— Три пенса за фунт. Хороший солод, из Хартфордшира, лучший в округе.
Дорого. Но торговаться не было времени.
— Два фунта.
Он кивнул, повернулся к мешкам. Зачерпнул совком бледно-золотистое зерно, высыпал на весы. Зёрна были крупные, чистые, с характерным сладковатым запахом. Хороший солод, он не врал. Для моих целей даже слишком хороший, но выбирать не приходилось.
— Шесть пенсов, сэр.
Я расплатилась. Он ссыпал солод в холщовый мешочек, завязал бечёвкой и протянул мне.
— Благодарю, — буркнула я и вышла, не оглядываясь.
Мэри ждала у двери, переминаясь с ноги на ногу.
— Теперь нам нужна харчевня, — сказала я, сунув мешочек в корзину поверх платья. — Та, где сдают место у очага. Знаешь такие?
— Конечно, госпожа. — Она кивнула. — Это где бедные люди готовят еду. Которые комнаты снимают без кухни. Платишь пенни-другой, и тебе дают место у плиты.
— Именно. Нам нужна такая. Быстро.
Мэри задумалась на секунду, наморщив лоб.
— Есть одна, — сказала она. — Недалеко, на Бетнал-Грин-роуд. Я там видела вывеску, когда мы в прошлый раз…
— Веди.
Харчевню мы нашли через десять минут быстрой ходьбы. Это было приземистое, закопчённое здание, зажатое между прачечной и лавкой старьёвщика. Над дверью висела облупившаяся вывеска, с едва различимым изображением дымящегося котла. Из трубы валил густой чёрный дым, и пахло здесь жаренным луком, подгоревшим салом и прокисшей капустой.
— Вот что ты сделаешь, — сказала я Мэри, остановившись в нескольких шагах от двери. — Возьмёшь солод. Зайдёшь внутрь. Заплатишь за место у плиты, сколько бы ни попросили, плати, не торгуйся. Найдёшь сковороду. Тяжёлую, чугунную, если получится. И будешь жарить зерно.
  
— Жарить? — Мэри уставилась на меня. — Просто… жарить?
— Не просто. — Я понизила голос, хотя рядом никого не было. — Высыпешь солод на сухую сковороду. Без масла, без сала. И будешь помешивать. Постоянно помешивать, не останавливаясь ни на секунду. Зёрна начнут темнеть. Сначала станут золотистыми, потом коричневыми, потом совсем тёмными, почти чёрными. И запах пойдёт сильный, горький, как от жжёного хлеба. Вот тогда и снимай с огня. Поняла?