Закон против леди (СИ)
— Scheisse, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Настоящее немецкое ругательство.
Оба мужчины за столом повернулись ко мне.
— Ну и пойло, — добавила я по-английски, отодвигая кружку с таким выражением, будто она была полна отравы. — У нас в Баварии за такое… как это сказать… — я пощёлкала пальцами, будто подбирая слово, которое на самом деле прекрасно знала, — … били бы. Сильно били. Очень сильно.
Бакенбарды коротко и одобрительно хмыкнул.
— А я о чём толкую, — сказал он, кивая на свою почти пустую кружку. — Помои и есть, чистые помои. Ты, немец, правду говоришь. Раньше тут приличный портер наливали, не лучший в Лондоне, врать не буду, но пить можно было, не морщась. А теперь…
— С тех пор как старый Бенсон заведение продал, — подхватил Водянистые глаза, оживляясь, — всё под откос покатилось. Новый хозяин, Крейг, совести ни на грош. Покупает самое дешёвое пойло у самых дрянных пивоварен, а дерёт с нас как за лучший эль из Вест-Энда.
— Вор, — веско заключил Бакенбарды. — Вор и мошенник. Но куда деваться? Другие пивные ещё дальше, а ноги к вечеру не ходят.
Вот он. Мой шанс. Тема завязалась сама собой, будто кто-то там, наверху, решил мне помочь.
Я печально покачала головой, с видом человека, которому больно смотреть на это безобразие.
— У нас в Баварии, — сказала я, понизив голос, будто делилась секретом, — такое невозможно. Мой отец — пивовар. — Я ткнула себя пальцем в грудь. — Mein Vater. Пивовар. Он варит пиво… — я поискала слово, — … как мёд. Да. Как мёд. Золотое. Чистое. Не это… — презрительный кивок на кружку, — … не это Schmutz. Грязь.
Бакенбарды приподнял брови. В глазах его мелькнуло что-то похожее на интерес.
— Пивовар, говоришь? В Баварии этой твоей?
— Ja. Пивовар. — Я кивнула с гордостью, которая не была полностью наигранной. — Его отец тоже был пивовар. И его отец. И его. — Я показала пальцами: много, много поколений. — У нас это… как сказать… Tradition. Понимаете? Традиция. Сын учится у отца. Внук у деда. Много-много лет.
— И что ж тебя, сынок пивовара, занесло в наш Лондон? — спросил Водянистые глаза, чуть подавшись вперёд. — Далеко ведь от твоей Баварии.
Я вздохнула. Тяжело, протяжно, с видом человека, у которого на душе камень.
— Дела, — сказала я. — Приехал по делам. Хотел… — пощёлкала пальцами, будто подбирая слово, — … договор делать. С торговцами здесь. Мой отец думал — может, сын в Англию поедет, связи заведёт, будем пиво продавать. Английское пиво плохое, — я кивнула на свою кружку, — значит, хорошее баварское купят. Логично, ja?
— Логично, — согласился Бакенбарды. — И что, не вышло?
— Не вышло. — Я снова вздохнула, ещё тяжелее. — Совсем не вышло. Ограбили меня. — Я развела руками, показывая масштаб трагедии. — Всё забрали. Деньги. Письма. Документы. Всё. Первую же неделю — бац! — и ничего. Как это говорят? Чисто. Начисто.
— Подчистую, — подсказал Водянистые глаза.
— Да! Подчистую. Остался я ни с чем. Домой ехать — денег нет. Здесь оставаться — тоже денег нет. — Я ткнула себя в грудь, в поношенный сюртук. — Видите это? Это не моё. Моё было лучше. Намного лучше. Пришлось продать. И часы продал. И кольцо фамильное. Всё продал. А денег всё равно мало. Еле-еле на еду хватает, на комнату… — Я махнула рукой.
Бакенбарды сочувственно покачал головой. На его простом, грубоватом лице отразилось что-то похожее на жалость.
— Скверно, парень. Ох, скверно. В Лондоне этого добра хватает — воров да жуликов на каждом углу. Хорошо ещё, жив остался.
— Ja, ja, — я кивала, соглашаясь. — Так и есть. Скверно. Очень скверно. Пишу отцу: помоги, пришли денег на дорогу. А письма идут долго. Месяц, два. Пока дойдёт, пока он пришлёт, пока обратно… — Я снова махнула рукой. — А кушать каждый день хочется. И за комнату платить надо. Каждую неделю.
— И как же ты выкручиваешься? — спросил Водянистые глаза с любопытством.
— Как могу. — Я пожала плечами. — Продаю что осталось. Одежду продал. Последнее почти. Скоро нечего будет продавать. — Я помолчала, будто собираясь с духом, и добавила тихо, как бы между прочим: — Думаю уже… Может, секреты продать. Отец меня много чему учил. Про пиво. Как варить. Как делать хорошо. Рецепты, методы… Это ведь стоит денег, ja?
— Секреты, говоришь, — протянул Бакенбарды, откидываясь назад и скрещивая руки на груди. — Пивоваренные секреты. Ну-ну.
— Пивоварни-то все за рекой, — сказал Водянистые глаза, понизив голос, будто делился тайной. — В Саутуарке. Там их много — больших, богатых. Барклай. Таббс. Уитбред. Слыхал про таких?
Я покачала головой.
— Нет. Не слыхал. Я ведь здесь недавно. И всё больше в этом районе… Не знаю, где что.
— Барклай Перкинс, — начал объяснять Бакенбарды, загибая пальцы. — Самая большая пивоварня во всём Лондоне, а может, и во всей Англии. Портер варят тысячи бочек в год. Потом Труман, на Брик-лейн. Уитбред на Чизвелл-стрит, тоже не маленькие.
— Большие люди, — добавил Водянистые глаза. — Богатые. Им, может, и пригодится человек со знаниями. Если знания настоящие, конечно. — Он посмотрел на меня с лёгким прищуром. — А они настоящие, немец? Или ты нам тут сказки рассказываешь?
— Настоящие, — сказала я твёрдо. — Мой отец — лучший пивовар в нашем городе. Его пиво… — Я поцеловала кончики пальцев, изображая восторг. — Превосходно. И меня он учил с детства. Всё показывал, всё объяснял. Как выбирать солод. Как варить. Как хранить. Секреты, которые в семье передаются. Поколениями.
Я потянулась к кружке, сделала ещё один глоток. Через силу, едва сдерживая гримасу. Пиво не стало лучше. Если что, оно стало ещё хуже — тёплое, выдохшееся, с усилившимся привкусом тухлятины.
Да уж. Тот, кто сварил это пойло, заслуживал быть утопленным в собственной продукции.
— Эй.
Голос раздался откуда-то сбоку. Низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курит или много кричит. Или и то и другое.
Я обернулась.
Возле нашего стола стоял мужчина.
Невысокий — на полголовы ниже меня, — но широкий, коренастый, с короткой шеей и плечами грузчика или возчика. Руки большие, грубые, с въевшейся в кожу грязью, которую не отмоешь никаким мылом. Лицо обветренное, красноватое, как у человека, который проводит много времени на улице в любую погоду. Глаза маленькие, близко посаженные, глубоко утопленные под тяжёлыми надбровными дугами. Он смотрел на меня, чуть склонив голову набок.
Сколько он тут стоит? Я не слышала, как он подошёл. Не видела. Слишком увлеклась разговором.
— Так твой отец, говоришь, пивовар? — Он не спрашивал — утверждал. Голос плоский, бесцветный, без тени улыбки.
Я выпрямилась на лавке. Постаралась, чтобы голос звучал твёрдо.
— Ja. Пивовар. В Баварии.
— И ты, значит, готов секретами делиться? За звонкую монету?
Слишком быстро. Всё шло слишком быстро. Я думала — посижу, послушаю, осмотрюсь, прощупаю почву. А тут — человек из ниоткуда и сразу к делу…
— Если цена хорошая, — сказала я, пожимая плечами с напускным равнодушием, — почему нет? Мне деньги нужны. Очень нужны.
Он кивнул. Медленно, словно обдумывая каждое моё слово.
— Мой хозяин, — сказал он, — как раз ищет людей со знаниями. Толковых людей. Которые в пивном деле понимают. Поехали. Прямо сейчас поговоришь с ним.
— Сейчас? — Я моргнула. — Прямо сейчас?
— А чего тянуть? — Он криво усмехнулся — одним углом рта, без веселья в глазах. — Ты ж говоришь, деньги нужны. Вот и поехали. У меня дрей за углом стоит. Довезу.
Дрей. Пивная телега для бочек. Значит, он возчик. Развозит пиво по пивным и тавернам.
Внутри всё похолодело. Ехать неизвестно куда, с незнакомым мужиком, на его телеге. Одна. Без защиты. Без возможности позвать на помощь…
Это мог быть шанс. Настоящий шанс попасть куда нужно, встретиться с нужными людьми. А мог быть… Что угодно. Ловушка. Грабёж. Или что-то похуже, о чём даже думать не хотелось.
Я коротко, нервно хохотнула, и тут же испугалась: не слишком ли высоко прозвучал этот смех? Не выдал ли меня? Но мужчина, кажется, не заметил ничего странного. Или сделал вид, что не заметил.