Закон против леди (СИ)

— Я же сказала — отдыхай.
— Но госпожа…
— Мэри.
Она замолчала. Опустила глаза, сжала губы. Но послушалась, осталась в коридоре. Только провожала меня тревожным взглядом, пока я закрывала входную дверь.
Утро было свежим, почти прохладным. После нескольких дней дождя небо, наконец, расчистилось, и солнце пробивалось сквозь редкие облака, отбрасывая длинные тени на мокрую мостовую. Лужи ещё не высохли, и приходилось смотреть под ноги, выбирая, куда ступить.
  
Я шла по Монтегю-стрит, опираясь на трость. А город просыпался вокруг меня.
Торговцы открывали лавки, с грохотом откидывая деревянные ставни. Служанки спешили куда-то с корзинами в руках, перепрыгивая через лужи и придерживая юбки. Мальчишка-трубочист, весь чёрный от сажи, тащил свои щётки и лестницу, насвистывая что-то себе под нос.
— Ножи точить! Ножи, ножницы! — Точильщик катил свою тележку с большим точильным камнем, выкрикивая на всю улицу. Колесо скрипело, камень поблёскивал влажно.
— Пирожки! Горячие пирожки с мясом! — Женщина с лотком на ремне остановилась на углу.
Где-то вдалеке звонил колокол, созывая прихожан на утреннюю службу.
Мимо прогрохотала телега, гружённая бочками. Возчик, красномордый детина в засаленной шляпе, щёлкнул кнутом и выругался на зазевавшегося пешехода. Лошадь всхрапнула, копыта скользили по мокрым камням.
Я невольно проводила взглядом бочки. На боку одной из них было выжжено клеймо — буквы и какой-то знак, не разобрать. Пивные бочки? Скорее всего. В этом городе пиво было всюду, его пили вместо воды, потому что вода убивала, а пиво нет.
Газетчика я нашла на углу, там, где Монтегю-стрит выходила к небольшой площади. Старик в потёртом сюртуке и мятой шляпе стоял у стопки газет, прислонённых к фонарному столбу, и выкрикивал заголовки хриплым, надтреснутым голосом:
— «Таймс»! Свежий «Таймс»! Новости с континента! Победы флота! Читайте «Таймс»!
Я подошла, порылась в кошельке, достала монету.
— «Таймс», пожалуйста.
Он взял деньги, сунул мне газету, сложенную вчетверо, ещё пахнущую типографской краской, и тут же переключился на следующего прохожего.
Я отошла в сторону к ограде чьего-то палисадника, развернула газету. Буквы были мелкими, бумага грубой и желтоватой, совсем не похожей на глянцевые журналы из… из прошлой жизни. Но это было неважно. Важна была информация.
Первые страницы — политика, война, Наполеон. Речь какого-то лорда в Парламенте. Цены на зерно. Я пробежала глазами, перевернула страницу. Ещё политика. Ещё война. Письмо читателя о бедственном положении дорог в графстве Кент.
Дальше объявления.
Продажа домов. Продажа лошадей. Услуги врача, «излечивающего все болезни». Нотариус, «готовый помочь в любых делах». Гувернантка ищет место. Вдова сдаёт комнаты.
И вот внизу страницы, мелким шрифтом:
«Пивоварня Харрисон и сыновья. Брик-лейн. Требуются работники. Опыт обязателен. Обращаться к мистеру Уильяму Харрисону».
Одно объявление. Всего одно. Этого было очень мало. Сколько пивоварен в Лондоне? Кто владельцы? Какие у них проблемы? К кому можно подойти, а к кому лучше не соваться?
Я сложила газету, сунула ее в корзину и направилась к рынку. Он был в десяти минутах ходьбы. Небольшой, не такой шумный, как Ковент-Гарден, но для ежедневных покупок в самый раз. Ряды с овощами, мясная лавка, молочница со своей тележкой.
И вывеска… она висела над дверью двухэтажного дома с закопчёнными окнами — деревянная доска, потемневшая от времени и дождей, на которой был намалёван красный лев. Облупившаяся краска, кривоватые буквы: «The Red Lion». Красный лев.
Пивная.
Дверь была приоткрыта, и изнутри доносились звуки: мужской смех, звон кружек, чей-то громкий голос, рассказывающий историю. Пахло элем, табачным дымом и чем-то жареным. Над входом, кроме вывески, висела связка засохшего хмеля — знак того, что здесь продают свежее пиво.
Я остановилась, будто привязанная к этой двери.
— … говорю тебе, у Барклая портер нынче — дрянь! — донёсся изнутри чей-то хриплый голос. — Кислятина, а не пиво. Вот раньше, при старом хозяине…
— Да ладно тебе, — перебил другой, помоложе. — Харрисоновское ещё хуже. Пил на прошлой неделе, так живот потом крутило два дня.
Грохнул смех. Кто-то стукнул кружкой о стол.
— А «Труман» пробовал? Вот там варят как надо…
Я стояла, впитывая каждое слово. Барклай. Харрисон. Труман. Имена, названия — обрывки информации, которые могли пригодиться.
Мимо меня прошёл мужчина в рабочей одежде, толкнул дверь пивной и исчез внутри. На секунду запах эля стал гуще, голоса громче. А потом дверь захлопнулась, отсекая все звуки.
Вот оно. Вот место, где можно узнать всё. Кто варит пиво в Лондоне. Откуда его привозят. Какое лучше, какое хуже. У кого проблемы с качеством, кто в долгах.
Мужчины за этой дверью точно знают. Они пьют это пиво каждый день. Они болтают за кружкой эля, хвастаются, жалуются, сплетничают… Вот только приличной женщине туда не войти.
Едва слышно выругавшись, я сжала трость крепче и пошла дальше, к торговым рядам.
Рынок был шумным, пёстрым, пахучим. Торговцы кричали, расхваливая товар. Покупательницы, в основном служанки и жёны мелких лавочников, придирчиво щупали овощи, торговались, ругались. Дети путались под ногами. Где-то в дальнем конце ряда визжала свинья, которую то ли продавали, то ли резали — я предпочла не выяснять.
Зеленная лавка была первой. Прилавок, заваленный тем, что осталось после зимы: сморщенная морковь, бледная капуста, проросший лук. Но рядом весенние: пучки редиски с ярко-зелёной ботвой, молодой картофель, ещё в земле, и зелёный лук, тонкий и нежный.
— Чего желаете, мэм? — Торговка была дородной, краснолицей, с громким голосом и натруженными руками.
— Капусту. Одну. — Я указала на кочан покрепче. — Редис. Два пучка. Картофель молодой — фунт. И зелёный лук.
— Хороший выбор, мэм! — Она принялась взвешивать, ловко орудуя весами. — Картофель первый в этом году, только привезли. Редис сегодня с грядки.
Она сложила овощи в мою корзину.
— Шесть пенсов, мэм.
Я расплатилась и двинулась дальше.
Мясная лавка была через два ряда. Запах здесь стоял тяжёлый, густой: кровь, сырое мясо, опилки на полу. Туши висели на крюках, и мухи уже кружили вокруг, несмотря на прохладу.
Мясник, здоровенный мужик в заляпанном фартуке, окинул меня оценивающим взглядом.
— Чего изволите, мэм?
— Говяжью грудинку. Фунта полтора. И кусок свиного сала.
Он кивнул, взялся за нож. Лезвие мелькнуло раз, другой — привычные, точные движения человека, который разделывает туши каждый день. Затем завернул мясо в грубую бумагу.
— Шиллинг и два пенса.
Дорого. Мясо всегда дорого. Но без него никак — Мэри нужно восстанавливаться после болезни, да и мне силы понадобятся.
Я заплатила, добавила свёртки в корзину.
Осталось молоко и масло.
Молочницу я нашла на краю рынка, пожилую женщину с тележкой, на которой стояли ведра с молоком и деревянные кадушки с маслом. Рядом, привязанная к тележке, стояла коза и флегматично жевала пучок сена.
— Молока, мэм? Утреннее. И масло есть, сама сбивала.
— Кварту молока. И полфунта масла.
Она налила молоко в мою бутыль, которую я предусмотрительно взяла из дома, отрезала кусок масла, завернула в чистую тряпицу.
— Четыре пенса, мэм.
Я расплатилась и направилась обратно на Монтегю-стрит. К тому времени, как я дошла до дома миссис Дженнингс, план уже сложился. Отчаянный. Дерзкий. Но другого выхода не было, оставалось только претворить его в жизнь.
  
Глава 18
 
— Госпожа?
  
Голос Мэри донёсся откуда-то издалека. Я сидела у окна, глядя на улицу. Вот мимо проехала телега, прошла женщина с корзиной, мальчишка прогнал палкой тощую собаку. А в голове крутились имена. Барклай. Харрисон. Таббс. Пивоварни, о которых говорили в «Красном льве». Кислый портер, от которого крутило живот…