Закон против леди (СИ)

Откуда я это знала? Катрин никогда не ухаживала за больными. В мире Катрин этим занимались другие люди, а хозяйка в лучшем случае справлялась о здоровье через закрытую дверь. Но я знала, откуда-то знала, каким-то глубинным, древним знанием, которое жило не в голове…
Остаток ночи прошёл в странном полузабытьи. Я сидела на полу, прислонившись спиной к топчану Мэри, и дремала урывками: проваливалась в сон на несколько минут, потом вздрагивала, просыпалась, проверяла её дыхание, меняла компресс. Свеча догорела, и я зажгла новую. За окном темнота постепенно бледнела, превращаясь из чёрной в серую. Дождь то стихал, то начинался снова, барабаня по крыше и стекая по стеклу извилистыми дорожками.
  
Ближе к утру дыхание Мэри стало ровнее. Жар немного спал, когда я в очередной раз положила руку ей на лоб, он уже не обжигал, просто был горячим.
Рассвет пришёл серым, тусклым, неохотным. Солнца не было, только небо посветлело, превратившись из чёрного в грязно-серое, цвета мокрой золы. Я встала, размяла затёкшие ноги. Тело ломило так, будто меня избили. Глаза горели от недосыпа, и когда я посмотрела в зеркало над умывальником, то увидела чужое лицо: бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами.
Но нужно было идти. Я оделась. Проверила, на месте ли кошелёк, нащупала сквозь ткань твёрдые кругляши монет. Осторожно спустилась по лестнице и вышла из дома.
На улице было холодно и сыро. Дождь перестал, но воздух был влажным, тяжёлым, пропитанным запахами большого города. Горький угольный дым из труб. Конский навоз на мостовой, его не успели убрать, и лужи вокруг куч были коричневатыми, мутными. Что-то гнилое из переулка напротив, то ли тухлая рыба, то ли помои, которые выплеснули из окна. И под всем этим сырость, вездесущая лондонская сырость, которая пробиралась под одежду и оседала на коже липкой плёнкой.
Лавки были в двух кварталах, на углу. Я шла быстро, насколько позволяла нога, и в голове складывался список. Курица, морковь, лук — для бульона. Липовый цвет, бузина — для отваров. Мёд — для горла. Соль, сыр, яйца — про запас. Каждый пункт — это деньги, и я мысленно прикидывала, сколько всё это будет стоить, и с каждым шагом сумма росла.
Бакалейная лавка оказалась маленькой, тесной, с низким потолком, который, казалось, давил на голову. Над дверью висела облупившаяся вывеска, и колокольчик звякнул, когда я вошла.
Внутри пахло так густо, что впору было резать воздух ножом. Первым ударил запах копчёностей: окорока и колбасы свисали с крючков под потолком, тёмные, маслянистые, покрытые белёсым налётом жира. Потом специи: перец, от которого щекотало в носу, корица, гвоздика, что-то ещё, острое и незнакомое. Сушёные травы в холщовых мешочках, я узнала мяту по запаху, и что-то похожее на чабрец. Селёдка — её запах перебивал всё остальное, солёный, резкий, настойчивый. И под всем этим слабый мышиный душок, неистребимый спутник таких вот лавок с их тёмными углами и мешками на полу.
Хозяин стоял за прилавком. Пожилой, грузный, с красным рыхлым носом и маленькими глазками, утонувшими в складках мясистого лица. Он оценивающе оглядел меня с ног до головы, и я видела, как в его глазах мелькнул расчёт.
— Чего желаете, мэм?
— Липовый цвет, сушёный. И бузину. Мёд — полфунта. Соль, сыр.
Он доставал товары с полок, выкладывал на прилавок. Мешочек с липовым цветом, я взяла его, поднесла к носу. Пахло летом, теплом, чем-то сладковатым и пыльным, и на мгновение мне почудилось, что я стою не в тёмной лондонской лавке, а где-то далеко, в залитом солнцем саду, где цветут липы и гудят пчёлы. Мешочек с бузиной — тёмные сморщенные ягоды, похожие на мелкий изюм. Глиняный, тяжёлый, запечатанный воском горшочек с мёдом.
— Шиллинг и восемь пенсов, мэм.
Я расплатилась и вышла.
Птичник был через две двери. Лавка поменьше, с клетками у входа, из которых доносилось квохтанье и возня. Пахло перьями, помётом и чем-то кисловатым. Хозяйка — сухонькая женщина с быстрыми глазами — вытерла руки о передник и вопросительно посмотрела на меня.
— Курицу, молодую. Яйца, полдюжины. И вон те морковь с луком, — я кивнула на корзины у входа, где лежали овощи.
Курица оказалась хорошей, с жёлтыми лапами, ещё не окоченевшая. Хозяйка ловко завернула её в бумагу, добавила овощи, уложила яйца в отдельный кулёк.
— Три шиллинга ровно.
Почти пять шиллингов. Я достала кошелёк, отсчитала монеты и, положив деньги на прилавок, подняла свёрток.
Он получился большим, тяжёлым, неудобным. Я несла его, прижимая к груди обеими руками, и нога болела с каждым шагом. Мостовая была скользкой от ночного дождя, и приходилось смотреть под ноги, чтобы не поскользнуться и не упасть.
Наконец, дом на Монтегю-стрит показался из-за угла. Я поднялась по ступенькам, толкнула дверь, вошла в тёмный коридор. Пахло варёной капустой и сыростью. Откуда-то снизу, из кухни, доносились голоса и стук посуды.
Мэри спала, когда я заглянула в комнату. Лежала на боку, свернувшись под одеялом, и дышала ровно, спокойно, не так, как ночью, когда каждый вдох давался ей с хрипом и свистом. Лицо её казалось не таким бледным, и губы уже не были такими сухими. Хороший знак.
Я поставила свёрток на стол, подошла к ней, осторожно положила руку на лоб. Тёплый, но не горячий. Жар спадал. Я сменила компресс, укрыла её своим одеялом, тихо вышла и отправилась на кухню.
На кухне было тепло и людно. Миссис Причард стояла у длинного стола, раскатывая тесто, и её пухлые руки были белыми от муки до самых локтей. Лицо её раскраснелось от жара печи, и на лбу блестели капельки пота. Ещё одна женщина чистила картошку, и очистки падали в миску у её ног длинными коричневыми лентами. Обе подняли головы, когда я вошла.
— Доброе утро, — сказала миссис Причард. — Рано вы сегодня. Как ваша служанка? Слышала, доктора ночью вызывали.
— Лучше. Жар спадает. Мне нужно сварить ей бульон.
— Бульон? — Она вытерла руки о передник, оставив на нём белые мучные следы. — Так вы сами будете?..
— Сама.
Я положила курицу на стол и жёлтые её лапы разъехались в стороны. Миссис Причард смотрела на меня с выражением, которое я не сразу поняла. Удивление? Недоверие? Что-то среднее?
Ощипывать птицу оказалось не так сложно, как я думала. Сначала я обдала её кипятком из чайника, и перья сразу стали податливыми, мягкими. Руки словно сами знали, что делать: захватить пучок, дёрнуть против роста, отбросить в сторону. Захватить, дёрнуть, отбросить. Перья летели на стол, на пол, прилипали к мокрым пальцам. Мелкие пёрышки, которые не хотели поддаваться, я выщипывала по одному, а самый мелкий пух, опалила над пламенем свечи. По кухне поплыл горький запах палёного, и миссис Причард поморщилась, отступив на шаг, но ничего не сказала.
Потрошить было хуже. Я взяла длинный нож, с потемневшей деревянной ручкой и на мгновение замерла, глядя на тушку. Потом вспорола ей брюхо одним уверенным движением, будто делала это тысячу раз. Внутренности вывалились на стол, скользкие, тёплые, с тяжёлым запахом, от которого меня замутило. Но руки продолжали работать: отделить печень, желудок и сердце, отложить в сторону, остальное в помойное ведро. Промыть тушку водой из кувшина, тщательно, смывая кровь и остатки того, что было внутри.
Когда я закончила, руки мои были красными до запястий. Под ногтями забилась кровь, и сколько я ни тёрла их тряпкой, она не хотела отмываться. Я смотрела на эти белые, нежные руки Катрин, с ухоженными ногтями и не понимала, откуда они знают всё это. Как держать нож, как потрошить птицу. Руки, которые никогда в жизни не делали ничего подобного. И всё-таки делали сейчас, уверенно и привычно.
  
— Надо же, — выдохнула женщина с картошкой.
Миссис Причард удивлённо цокнула языком, но ничего не сказала. Я положила курицу в котёл, налила воды, посолила и поставила на огонь. Затем взяла две крупные, золотистые луковицы, очистила их от шелухи. Морковь тоже очистила, но резать не стала. Оставила целыми. Нашла тяжёлую сковородку, положила на неё лук и морковь, обжаривая их бока до золотистой корочки.