Закон против леди (СИ)

Четвёртая попытка. Пятая. Везде одно и то же: «Прислугу не держим», «Только для одиноких дам», «Лестница слишком крутая», «Нет свободных комнат».
Солнце клонилось к закату. Пироги, которые Мэри догадалась сунуть в узел ещё в Роксбери-холле, мы съели ещё в дилижансе, и теперь голод давал о себе знать. Нога болела всё сильнее, каждый шаг отдавался тупой, ноющей болью от щиколотки до бедра. Мэри молча шла рядом, прижимая к груди свой узел. Я видела страх в её глазах, тот же страх, что грыз меня изнутри.
  
Что, если мы не найдём? Что, если придётся ночевать на улице? В этом огромном, чужом, равнодушном городе? Нет. Нельзя так думать. Ещё одна попытка. Ещё одна улица. Ещё одна дверь.
На углу Монтегю-стрит я увидела вывеску. Выцветшие буквы на потемневшей доске: «Миссис Дженнингс. Комнаты для приличных дам. Справки внутри».
— Последняя попытка, — сказала я Мэри. — Если откажут, переночуем в таверне, а завтра будем искать дальше.
Дверь открылась после третьего стука. На пороге стояла женщина лет пятидесяти. Сухонькая, с острым носом и ещё более острым взглядом маленьких серых глаз. Седые волосы убраны под чепец, платье тёмное, строгое, без единого украшения. Она окинула нас быстрым, цепким и оценивающим взглядом.
— Чего изволите?
— Мне нужна комната, — сказала я. — На несколько недель. Может, дольше.
Миссис Дженнингс не отвечала. Смотрела на меня, на мою трость, на Мэри за моей спиной.
— Это ваша прислуга?
— Да. Моя горничная.
— Горничная. — Она произнесла это слово медленно, будто пробуя на вкус. — У меня приличный дом, миссис…
— Грей. Миссис Грей.
— У меня приличный дом, миссис Грей. Для приличных дам. Не постоялый двор.
— Я понимаю. — Я выпрямилась, насколько позволяла больная нога. — Но мне нужна помощь. Видите трость. Сама не справлюсь с лестницами, с водой, с углем.
Миссис Дженнингс молчала. Я видела, как она думает, взвешивает, оценивает, решает.
— Откуда будете?
— Из Кента. Я вдова, приехала по делам.
— По каким делам?
Слишком много вопросов. Но отступать некуда.
— По наследственным. Муж оставил… запутанные дела. Нужен адвокат.
Это было почти правдой. Достаточно близко.
Ещё одна пауза. Миссис Дженнингс перевела взгляд на Мэри, на её простой чепец, на её узел, на её испуганное лицо.
— Девка смирная?
— Смирная, — ответила я. — Работящая. Тихая.
— Шуметь не будет? Гостей водить?
— Нет. Ни она, ни я.
Миссис Дженнингс поджала губы. Потом отступила на шаг, открывая дверь шире.
— Комната есть. На третьем этаже, под крышей. Тесновато, но для двоих сойдёт. Двенадцать шиллингов в неделю, раз вас двое. Вода из колонки на углу, сами носите. Уголь покупаете у истопника внизу, шиллинг за мешок. Готовить можно на общей кухне, с шести до восьми вечера, но за собой убирать, и с другими постоялицами не ссориться. Гостей мужского пола не принимаем. Шум после десяти — выселение без возврата денег. Устраивает?
— Устраивает.
— Деньги вперёд. За две недели.
Я отсчитала монеты: фунт и четыре шиллинга. Миссис Дженнингс взяла их, пересчитала, попробовала одну на зуб, кивнула.
— Идёмте. Покажу.
Она повела нас по узкой лестнице, мимо первого этажа, где за закрытой дверью слышались женские голоса и звяканье посуды, мимо второго, где пахло жареным луком и чем-то кислым, на третий, где лестница становилась ещё уже, а потолок нависал так низко, что приходилось пригибаться.
— Вот.
Комната была маленькой, шагов десять в длину, шесть в ширину. Скошенный потолок с балкой, которую я едва не задела головой. Узкое окно, выходящее на крыши соседних домов. Кровать у одной стены, застеленная серым бельём. У другой — узкий топчан с тощим тюфяком. Стол, стул, комод с облупившейся краской. Камин в углу крошечный, скорее для видимости, чем для тепла. Под кроватью виднелся край ночного горшка.
— Удобства во дворе, — добавила миссис Дженнингс, заметив мой взгляд. — Но горшок для ночи есть, выносить каждое утро в выгребную яму за домом. Воду с колонки, за углом направо. Если нужна горячая, за два пенса истопник нагреет.
Я огляделась. После спальни в Роксбери-холле, с её бархатными портьерами, лепным потолком и кроватью под балдахином, эта каморка казалась… клеткой. Но клеткой, в которой я была хозяйкой. Клеткой, из которой можно выйти когда угодно.
— Нас устроит, — сказала я.
— Ещё кое-что. — Миссис Дженнингс остановилась у двери. — У меня живут шесть дам. Все приличные. Две вдовы, как вы. Гувернантка без места. Швея. Учительница музыки. И мисс Эббот старая дева, на пенсии от брата. Не воровки, не гулящие. Я таких не держу. — Она помолчала. — И от вас того же жду. Никаких скандалов. Никаких историй. Живите тихо, платите вовремя, и мы поладим.
— Понимаю.
Миссис Дженнингс кивнула и вышла. Дверь закрылась за ней тихо, без хлопка.
Мы остались одни. Мэри опустилась на край топчана и закрыла лицо руками. Её плечи беззвучно затряслись. Она плакала.
Я села рядом. Не знала, что сказать. Какие слова могут утешить человека, который оставил всё, что знал, ради хозяйки, которая сама не знает, что будет завтра?
— Всё будет хорошо, — прошептала я. — Мы справимся.
Пустые слова. Но иногда пустые слова — это всё, что у нас есть…
Когда Мэри успокоилась, мы принялись обустраиваться. Комната была холодной, камин не топился, и сырость пробиралась сквозь тонкие стены. Я дала Мэри шиллинг на уголь.
— Спустись к истопнику. И узнай, где колонка.
Мэри вернулась через четверть часа с ведром воды и мешком угля.
— Колонка близко, — сказала она, ставя ведро у двери. — И истопник добрый, показал, где что. Говорит, уголь хороший, не дымит почти.
Она принялась разводить огонь, ловко, как делала это сотни раз в Роксбери-холле. Растопка занялась легко, и скоро в камине плясало пламя, отбрасывая тёплые отблески на серые стены.
В комнате стало уютнее. Почти по-домашнему.
— Госпожа, — Мэри поднялась, отряхивая руки. — Скоро шесть. Если хотите поесть, нужно на кухню. Хозяйка сказала, там можно приготовить. Я видела внизу лавку на углу, могу сбегать за хлебом и сыром.
Я протянула ей несколько пенсов.
— Купи что найдёшь. И поторопись, не хочу опоздать на кухню.
Мэри убежала, а я села на кровать и откинулась на тощую подушку. Тело болело: ноги, спина, голова. Но это была хорошая боль. Боль человека, который что-то сделал. Куда-то дошёл. Чего-то добился. Мы в Лондоне. Мы в безопасности. Пока.
Мэри вернулась через четверть часа с хлебом, сыром и куском холодной ветчины. Мы спустились на кухню.
Она оказалась в конце узкого коридора на первом этаже: небольшая комната с закопчённым потолком, большой плитой и длинным деревянным столом. Там уже хозяйничали две женщины. Одна, полная и румяная, лет сорока, в простом тёмном платье и переднике, помешивала что-то в котелке на плите. Другая, худая, с острым лицом и поджатыми губами, в платье получше, но заметно поношенном, сидела за столом, разрезая луковицу на тонкие кольца.
— О! — Полная женщина обернулась на звук наших шагов. — Новенькие! Миссис Дженнингс сказала, что кого-то поселила. Добро пожаловать! Я Мэри Причард, вдова, живу на втором этаже. А это мисс Эббот.
Худая женщина подняла глаза от луковицы. Холодный, оценивающий взгляд скользнул по мне, по моей трости, по Мэри, стоявшей за моим плечом.
— Добрый вечер, — сказала она сухо и вернулась к своей луковице.
— Не обращайте внимания, — миссис Причард понизила голос, — она всегда такая. Из благородных, понимаете. Не привыкла к нашему обществу.
Я подошла к столу, села на свободный стул. Мэри осталась стоять у двери, она не знала, положено ли ей сидеть рядом с хозяйкой. Я кивнула на место рядом.
  
— Садись. Здесь не поместье.
Мэри села осторожно, на самый краешек стула.
— Из провинции, значит? — миссис Причард навострила уши. — Откуда будете? У меня сестра замужем за фермером в Кенте, может, знаете…