Закон против леди (СИ)

Попутчики, к счастью, оказались неразговорчивыми.
Полная женщина, она представилась миссис Пиготт, везла корзину с домашними пирогами дочери в Гринвич. Она рассказала об этом в первые пять минут, потом ещё раз, потом ещё, и, наконец, задремала, уронив голову на грудь и тихонько похрапывая. Молодожёны — мистер и миссис Харт, как я узнала позже — были слишком поглощены друг другом, чтобы замечать окружающих. Они шептались, хихикали, переплетали пальцы, и от их счастья, такого простого и очевидного, у меня щемило сердце.
  
Худой мужчина, чьего имени я так и не узнала, достал из саквояжа потрёпанную книгу и погрузился в чтение, не обращая внимания ни на тряску, ни на храп миссис Пиготт. Изредка он поднимал глаза и смотрел в окно пустым, отсутствующим взглядом человека, который давно перестал замечать дорогу.
Мэри сидела, вцепившись в край сиденья побелевшими пальцами. Её лицо было зеленоватым, губы сжаты в тонкую линию. Я взяла её руку в свою, сжала.
— Потерпи, — шепнула я. — Скоро приедем.
Она кивнула, не разжимая губ. Бедная Мэри. Для неё эта поездка была испытанием не меньшим, чем для меня. Всю жизнь она прожила в пределах нескольких миль от того места, где родилась. Деревня, поместье, иногда соседний городок на ярмарку. И вот теперь дилижанс, незнакомые люди, дорога в неизвестность.
Гринвич встретил нас шумом, суетой и запахом реки.
Дилижанс остановился на небольшой площади у причала, и когда кучер распахнул дверцу, в лицо ударил свежий, влажный ветер, пахнущий водорослями, рыбой и чем-то горьковатым, дымом, наверное. Я выбралась наружу, опираясь на руку Мэри, и замерла, оглядываясь.
Река. Темза. Я видела её впервые: широкую, серо-зелёную, усеянную лодками и баржами. На другом берегу, в дымке, виднелись очертания Лондона: шпили церквей, крыши домов, уходящие за горизонт. Так близко и так далеко.
— Паром на Лондон! — кричал кто-то у причала. — Паром на Лондон, два пенса, последний рейс до заката!
Два пенса. Ничтожная сумма. Но река… Я посмотрела на лодки, качающиеся у причала, на мутную воду, в которой плавал мусор, и почувствовала, как сжимается желудок.
— Госпожа, — Мэри тронула меня за локоть. — Вон там карета до Лондона. Через мост. Два шиллинга.
Два шиллинга против двух пенсов. Но по мосту, по твёрдой земле. Без качки, без брызг, без риска опрокинуться в эту грязную воду.
— Идём.
Карета оказалась не лучше дилижанса, такая же тесная, такая же скрипучая. Но теперь нас было всего трое: я, Мэри и пожилой джентльмен в потёртом парике, который сразу уснул и проспал всю дорогу. И ехали мы недолго, меньше часа, через Лондонский мост, по узким улочкам, всё глубже в сердце города.
Лондон.
Я думала, что готова. Читала о нём в газетах, вспоминала обрывочные рассказы, из памяти Катрин. Но реальность оказалась… другой. Огромной. Оглушительной. Невозможной.
Шум ударил первым, какофония звуков, от которой хотелось закрыть уши и спрятаться. Грохот колёс по булыжнику, крики торговцев, лай собак, мычание коров, которых гнали по улице, звон молотков из какой-то мастерской, детский плач, женская ругань, мужской хохот. Всё это сливалось в один непрерывный гул, который заполнял голову, не оставляя места мыслям.
Потом запахи. Господи, запахи. Навоз, гниющие отбросы, человеческие нечистоты, дым из сотен труб, жареное мясо, кислое пиво, что-то сладкое и тошнотворное, может, гниющие фрукты, может, мёртвая крыса в канаве. Всё смешивалось, налипало на кожу, забивалось в ноздри. Я прижала платок к лицу, но и это не помогало.
И люди. Толпы, такие, каких я никогда не видела даже в самых больших деревнях графства Кент. Они текли по улицам, как река, в обе стороны, сталкиваясь, обтекая препятствия, ныряя в переулки. Джентльмены в высоких шляпах, рабочие в грязных фартуках, женщины с корзинами на головах, дети грязные, оборванные, шныряющие под ногами. Нищие у стен, протягивающие руки. Проститутки у дверей таверн, зазывающие клиентов. Солдаты в красных мундирах, расталкивающие толпу.
Карета ползла сквозь это безумие со скоростью пешехода. Я смотрела в окно, не в силах оторвать взгляд. Это был другой мир. Не тот тихий, размеренный мир графства Кент, с его зелёными лугами и сонными деревнями. Это был… муравейник. Человеческий муравейник, кипящий жизнью, грязью, отчаянием и надеждой.
— Госпожа… — голос Мэри дрожал. — Как же тут люди живут?
Я не знала, что ответить. Как они живут? Как-то живут. Миллион человек, втиснутых в этот город. Миллион историй, миллион судеб. И теперь моя история — одна из них.
Карета остановилась на небольшой площади.
— Конечная! — крикнул кучер. — Чипсайд! Вылезаем, господа!
Чипсайд. Я знала это название из газет — торговый район, сердце Сити. Отсюда нужно было добраться до Блумсбери, на север. Но как? Я понятия не имела, куда идти.
Мы выбрались из кареты и встали посреди площади, две деревенские женщины в чужом, враждебном городе. Люди обтекали нас, как вода обтекает камни. Никому не было до нас дела. Никто не смотрел. В этом была своеобразная свобода и своеобразный ужас.
— Простите, — я остановила проходящую женщину, прилично одетую, с корзиной покупок. — Как пройти к Блумсбери?
Она окинула меня быстрым взглядом и махнула рукой на север.
— Прямо по Ньюгейт-стрит, потом налево на Холборн, и вверх по холму. Минут двадцать, если не заблудитесь.
— Благодарю.
Двадцать минут. С моей ногой — все сорок. Но выбора не было.
Мы двинулись на север.
Дорога оказалась долгой и мучительной. Нога болела всё сильнее, трость стучала по булыжникам, и к концу пути я еле переставляла ступни. Мимо проплывали улицы, переулки, площади, всё незнакомое, всё чужое. Постепенно толпа редела, дома становились опрятнее, воздух чище.
Блумсбери оказался совсем другим миром. Здесь не было той давки, того шума, той грязи, что царили в Сити. Улицы были шире, дома аккуратнее, люди реже. Не богатый район, нет ни тебе особняков с колоннами, ни карет с гербами. Но и не трущобы. Что-то среднее — респектабельная скромность, приличная бедность.
Дома стояли ровными рядами, кирпичные, трёхэтажные, с белыми дверями и чисто вымытыми окнами. На подоконниках кое-где виднелись горшки с геранью. По улицам шли люди: клерки в чёрных сюртуках, женщины с детьми, торговцы с лотками. Никто не кричал, не ругался. Тихий, мирный район. То, что нужно.
Я высматривала вывески, надписи на дверях, любые знаки того, что здесь сдают комнаты. На третьей улице у аккуратного дома с чистыми занавесками в окнах висела табличка: «Комнаты для одиноких дам».
— Подожди здесь, — сказала я Мэри и постучала.
Дверь открыла женщина лет сорока, в тёмном платье и белом чепце. Приятное лицо, внимательные глаза.
— Чем могу помочь?
— Мне нужна комната. На несколько недель.
Женщина посмотрела на меня, потом через моё плечо на Мэри, стоявшую у ступеней с узлом в руках.
— Вы с прислугой?
— Да, это моя горничная.
— Простите, — женщина покачала головой, — я принимаю только одиноких дам. Без прислуги. Попробуйте на Рассел-стрит, там есть пансионы попроще.
Дверь закрылась. Я вернулась к Мэри.
— Не берут. Идём дальше.
На Рассел-стрит мы нашли ещё один дом с вывеской — «Комнаты внаём. Справки у хозяйки». Я постучала. Открыла костлявая старуха, с редкими седыми волосами и бельмом на левом глазу.
— Чего надо?
— Комната. Для меня и моей компаньонки.
Старуха прищурила здоровый глаз, оглядела меня с головы до ног.
— Компаньонка, значит. — Она сплюнула на порог. — Здесь порядочный дом, а не постоялый двор. Ищите в другом месте.
  
Третья попытка, переулок за церковью. Вывеска с нарисованным ключом, под ним надпись: «Миссис Блэр. Меблированные комнаты».
Миссис Блэр оказалась молодой вдовой с милой улыбкой и двумя детьми, цеплявшимися за её юбку.
— Комната есть, — сказала она, — но маленькая. На одного человека. И потом… — она замялась, глядя на мою трость, — у меня на третьем этаже, лестница крутая. Вам будет тяжело.