Закон против леди (СИ)

А у меня? Ничего. Совсем ничего.
Нет денег на адвокатов. Нет влиятельных друзей, которые заступились бы за меня. Нет репутации, я просто жена, тень мужа, никто. И даже если — если! — церковный суд разрешит раздельное проживание, что дальше? На какие средства я буду жить?
Муж не обязан содержать жену, если она живёт отдельно. Особенно если он сочтёт, что она «провинилась», что она сама виновата в разрыве. А Колин обязательно так сочтёт. Обязательно скажет, что это она строптивая, непослушная, плохая жена, которая не выполняла свои обязанности.
  
По закону всё моё — его. Каждый пенни приданого, теперь его собственность. Одежда — его. Украшения — его. Даже эти жалкие брошки в шкатулке на туалетном столике — юридически его, потому что всё, что принадлежало мне до брака и что я получила после, автоматически стало его собственностью в момент свадьбы.
Я не могу владеть собственностью. Не могу заключать контракты. Любой контракт, подписанный замужней женщиной без согласия мужа, недействителен. Не могу открыть счёт в банке — банкир просто рассмеётся мне в лицо, если я попытаюсь.
Юридически я не существую как отдельная личность. Я его часть. Придаток. Собственность. Я в идеальной ловушке.
Созданной законом. Освящённой церковью. Одобренной обществом. Поддерживаемой традицией.
Женщина без денег, без прав, запертая в доме человека, который, возможно — нет, вероятно — планирует её убить.
И я не знаю, что делать. Совсем не знаю.
Но выход должен быть. Должен. Всегда есть выход. Даже из самой безнадёжной ситуации. Нужно только его найти.
Союзники?
Мэри на моей стороне. Я это знаю. Она молилась за Катрин каждый вечер. Она готова помогать. Но она всего лишь служанка. Её слово ничего не значит против слова хозяина. Если я обвиню Колина в попытке убийства, а Мэри подтвердит мои слова, кто поверит служанке? Колин просто скажет, что она лжёт, что я подкупила её или запугала. И её уволят. Выгонят без рекомендаций. Она не найдёт новое место. Останется на улице.
Я не могу подвергать её такой опасности.
Доктор Моррис?
Он видел побои. Он составил документ с перечнем травм: подробный, медицинский, с указанием давности каждого синяка, каждого перелома. Это важно. Это доказательство.
Но что он может сделать? Он врач, не адвокат. Не судья. Не полицейский констебль. Он не может меня защитить физически. Не может дать мне деньги или убежище. Не может арестовать Колина или запретить ему приближаться ко мне. Он может только свидетельствовать. Если дело дойдёт до суда. Если кто-то начнёт расследование. Но кто начнёт? И когда? После моей смерти?
Информация?
Я посмотрела на гроссбух, лежащий рядом на одеяле. У меня есть доказательства того, как Колин тратил деньги. Огромные суммы на Лидию. Тысячи фунтов на любовницу.
Это скандал? Может быть. Но… достаточно ли этого? Достаточно ли, чтобы остановить его?
Аристократы имели любовниц. Это было нормой, почти правилом. Половина знакомых Колина, вероятно, держали содержанок. Общество закрывало на это глаза, пока соблюдались приличия на публике.
А траты приданого… по закону это его право. Приданое стало его собственностью в момент свадьбы. Он может тратить эти деньги как угодно. На что угодно. На кого угодно. Это несправедливо. Это жестоко. Но это законно.
Я не могу его шантажировать гроссбухом. Он просто скажет: «Это мои деньги, я трачу их по своему усмотрению. А ты — истеричная жена, которая лезет не в своё дело.» И будет прав. По закону.
А Лидия? Может, удастся использовать против неё?
Я нахмурилась, вспоминая. Платья — да, Лидия щеголяла в них открыто, не стесняясь. Новое платье каждую неделю, кружева, шёлк, бархат. Но украшения? Изумрудный гарнитур за сто двадцать фунтов — я видела его на ней только однажды, когда она зашла «проведать» больную сестру. Специально надела. Специально показала. Чтобы я знала своё место.
А потом — ни разу.
И духи. «Роза Прованса» за двадцать пять фунтов флакон. Лидия пользовалась ими постоянно, но если кто-то спросит — скажет, что подарок от матери. Или купила сама на карманные деньги.
Она прятала подарки. Самые дорогие, самые откровенные. Платья — это можно объяснить. Богатый зять помогает бедной родственнице, которая гостит в доме и ведёт хозяйство вместо больной сестры. Это норма. Это даже похвально.
Но драгоценности? Интимные подарки вроде духов? Это уже другое. Это повод для сплетен. И Лидия была не дура. Принимала щедрые подарки, но не афишировала. Наверняка прятала в шкатулку, доставала, когда никто не видит. Наслаждалась тайно.
И если я попытаюсь устроить скандал… Что предъявлю? Записи в гроссбухе, который не имела права читать? Колин скажет — помогал родственнице, как подобает джентльмену. Лидия округлит глаза и спросит, о каких украшениях речь. Бред больной женщины, которая ударилась головой.
Слово против слова. Кому поверят — очевидно.
Общественное мнение?
Может быть, если правда о побоях и о романе с сестрой жены выйдет наружу… может быть, это создаст давление. Заставит его остановиться. Заставит общество задавать неудобные вопросы.
Но как сделать так, чтобы правда вышла наружу? У меня нет доступа к людям. Нет способа отправить письма без его ведома — все письма, уходящие из поместья, проходят через Эбота, дворецкого, который полностью предан Колину.
Даже если Мэри поможет, даже если конюх Томас согласится тайно отвезти письмо на почту… кому я напишу? И что?
«Дорогая леди N, мой муж бьёт меня и тратит моё приданое на мою сестру. Пожалуйста, помогите.»
Поверят ли мне? Или подумают, что я истеричка, фантазёрка, неблагодарная жена, которая клевещет на благородного мужа? А если и поверят… что они смогут сделать? Поговорить с Колином? «Лорд Роксбери, нам стало известно, что вы неподобающе обращаетесь с супругой…» Он извинится, пообещает исправиться, скажет, что это недоразумение. А потом, когда они уедут…
Мне станет только хуже.
Я медленно выдохнула, чувствуя, как усталость навалилась тяжёлым грузом. Голова гудела. Глаза слезились от напряжения, от тусклого света свечи, от бесконечного чтения мелких цифр в гроссбухе. В затылке пульсировала боль, всё сильнее с каждой минутой. Тело ныло: спина, плечи, шея затекли от того, что я слишком долго сидела в одной позе, склонившись над книгой.
Все пути вели в тупик. Все двери были заперты. Все окна зарешечены. Я в ловушке. В идеальной, непроницаемой ловушке. И пока не знаю, как из неё выбраться.
За окном дождь усилился ещё больше, превратившись в настоящий ливень. Вода била по стёклам с такой силой, что казалось, стекло вот-вот треснет. Ветер выл в трубе, протяжно, зловеще, как голос из загробного мира. Где-то внизу громко хлопнула дверь. Потом голоса, приглушённые расстоянием и шумом дождя. Колин и Лидия, вероятно, собирались к ужину. Звонкий, беззаботный смех. Жизнь продолжалась. Для них беззаботная, лёгкая, полная удовольствий.
А я лежала в темноте, в комнате, освещённой одной мерцающей свечой, и не знала, проживу ли я до следующей недели. До следующего дня, может быть.
Дверь тихо открылась, и я вздрогнула, инстинктивно сгребая гроссбух и пряча его под одеяло. Но в комнату вошла Мэри с подносом. Я выдохнула, чувствуя, как напряжение чуть отпустило.
— Миледи, я принесла ужин, — негромко сказала она, ставя поднос на столик. — Бульон и хлеб. Вы должны поесть. Вы очень бледная.
Я посмотрела на еду. Бульон в глубокой тарелке, от которого поднимался лёгкий парок. Свежий хлеб, ещё тёплый, должно быть, только из печи. Но есть не хотелось. Желудок сжался в тугой узел. Горло перехватило. Даже мысль о еде вызывала тошноту.
  
— Спасибо, Мэри, — выдавила я, стараясь, говорить ровно. — Оставь. Я попозже.
Она не ушла. Стояла у столика, глядя на меня с беспокойством. В свете единственной свечи её лицо казалось осунувшимся, уставшим. Под глазами тёмные круги. Чепец сбился набок, из-под него выбились пряди рыжеватых волос.