Закон против леди (СИ)

Ответ был очевиден: он ищет новые источники дохода.
Мысль пришла внезапно, и я замерла, уставившись в одну точку. Сердце пропустило удар, потом забилось быстрее, глухо отдаваясь в висках.
Новый брак. Новое приданое.
Память Катрин услужливо подсказала картинку, яркую и детальную: семейный ужин много лет назад, когда отец объявил, сколько выделит дочерям в качестве приданого. Катрин, как старшей, досталось двадцать тысяч — «чтобы привлечь достойного жениха». Лидии, младшей, любимице — пятнадцать тысяч. «Ты всё равно выйдешь замуж за богача, моя красавица, с твоей-то внешностью,» — смеялся отец, целуя её в макушку.
  
Пятнадцать тысяч фунтов. Этого хватило бы Колину, чтобы продолжать жить так, как он привык. Расплатиться с адвокатами. Закрыть долги, если они есть. Продолжать швырять деньгами. Ещё несколько лет беззаботной, роскошной жизни. Может быть, даже дольше, если он будет чуть осторожнее с тратами. А потом, возможно, война закончится и все вернется на круги своя.
Но чтобы жениться на Лидии, нужно сначала избавиться от первой жены.
Развод? Я тут же отмела эту мысль. Слишком долго — процесс через церковный суд мог тянуться годы. Слишком дорого — ещё больше адвокатских расходов. Слишком скандально — развод был клеймом, пятном на репутации. И не факт, что его вообще одобрят.
Смерть жены? Быстро. Просто. И при правильном подходе, без подозрений.
Холод разлился по телу, начиная от затылка и спускаясь вниз по позвоночнику. Я сидела неподвижно, уставившись в одну точку, и кусочки головоломки складывались в картину.
Падение с лестницы. «После разговора с господином.» Очень, очень удобный несчастный случай.
Жена, прикованная к постели на месяц. Беспомощная. Зависимая от слуг, от мужа, от его милости. Не может ходить. Не может убежать. Полностью в его власти.
А что, если несчастный случай повторится? Может быть, более… окончательный?
Передозировка лекарства, прописанного доктором. Лауданум — настойка опия, которую давали для облегчения боли. Слишком большая доза, и сердце просто остановится. «Она так страдала от боли, бедняжка. Должно быть, по ошибке выпила слишком много. Трагедия…»
Или осложнение после перелома. Заражение крови. Лихорадка. Горячка. В 1801 году это убивало быстро и почти неизбежно, если инфекция начиналась. «Мы делали всё возможное. Доктор приходил дважды в день. Но рана загноилась, и жар был слишком силён. Она угасла за три дня…»
Или просто ещё одно падение. Ночью, когда она пыталась дойти до ночного горшка. Споткнулась, упала, ударилась виском о край комода. «Я спал в своей спальне, ничего не слышал. Бедная Катрин, должно быть, хотела позвать на помощь, но не успела…»
Варианты были. Много вариантов. И все они выглядели бы как несчастный случай. Как трагическая случайность.
Никто не заподозрит. Никто не станет расследовать. Смерть молодой женщины после серьёзного несчастного случая — печально, но не удивительно. Не в 1801 году, когда медицина была примитивной, а инфекции, лихорадки и осложнения убивали направо и налево. Когда даже царапина могла превратиться в гангрену, а простая простуда, в воспаление лёгких.
Приличный траур — полгода, год. Муж убит горем, конечно. Носит чёрное, не посещает балы, живёт затворником в своём поместье. Рядом с ним младшая сестра покойной жены, тоже убитая горем, помогает ему пережить утрату, заботится о доме. Как трогательно. Как благородно с её стороны.
А потом, когда траур закончится… свадьба. Тихая, скромная, без особой помпы, из уважения к памяти покойной. «Они сблизились в печали. Она утешала его, он поддерживал её. Любовь выросла из общего горя…» Общество сочтёт это трогательным. Романтичным даже. Возможно, кто-то пошепчется за их спинами, но не больше. А многие и вовсе умилятся.
И пятнадцать тысяч фунтов приданого Лидии перейдут к нему. Законно. Безупречно. Без единого подозрения. Идеальный план.
Может, я параноик. Может, это просто совпадение. Может, падение действительно было несчастным случаем, а я выдумываю заговоры на пустом месте, потому что напугана, потому что одинока, потому что не понимаю этого мира и этого времени.
Но инстинкт кричал обратное. Тот самый инстинкт, что заставил меня затаиться и притвориться спящей, когда Колин разговаривал с доктором. Тот самый инстинкт, что заставил меня попросить документ с перечнем травм. Тот самый инстинкт, что шептал мне с самого первого дня: «Опасность. Ты в опасности.»
Слишком много совпадений. Слишком удобных для Колина.
Деньги заканчиваются — факт. Любовница под рукой, с приданым, готовым к получению — факт. Жена неожиданно «падает» с лестницы после ссоры с мужем и оказывается в беспомощном состоянии на месяц — факт.
Если сложить эти факты вместе… Если я права… если он действительно задумал избавиться от жены… У меня есть максимум месяц. Может, меньше.
Гроссбух выскользнул из ослабевших пальцев и упал на одеяло с глухим стуком. Я вздрогнула от звука, моргнула. Комната вдруг показалась слишком тёмной, слишком тесной. Стены словно придвинулись ближе. Потолок нависал. Воздух стал густым, тяжёлым.
Я откинулась на подушки, запрокинув голову, глядя в потолок. Лепнина плыла перед глазами, тени танцевали в мерцающем свете единственной свечи, что осталась гореть. Остальные я погасила раньше, экономя по привычке Катрин, въевшейся глубоко.
Что я могу сделать?
Вопрос повис в тишине комнаты. За окном ветер усилился, перешёл в настоящий штормовой порыв. Ставни стукнули, я вздрогнула. Потом дождь начал барабанить по стёклам сначала редкие капли, потом всё сильнее, превращаясь в ливень. Вода лилась потоками, стекая по окнам, размывая мир снаружи до неразличимых серых пятен.
Бежать?
Я посмотрела на свою ногу, неподвижно лежащую под одеялом, зафиксированную деревянными шинами. Пошевелила пальцами, но даже это движение отозвалось тупой, ноющей болью. Встать я могла, опираясь на мебель, на стены. Дойти до окна с трудом, морщась от каждого шага. А дальше? Спуститься по лестнице? Дойти до конюшни? Сесть на лошадь?
Смешно даже думать об этом.
К тому же, куда бежать? С переломанной ногой, без денег. К матери Катрин? Память услужливо нарисовала картинку: маленький дом на окраине Бата, скромная обстановка, старая женщина, живущая на пенсию от сына. Она не посмеет перечить влиятельному зятю. Не захочет портить отношения. Может, даже не поверит: «ты всегда была такой фантазёркой, Катрин, всё преувеличиваешь».
К брату? Эдварду, который унаследовал поместье отца, который тоже наверняка едва сводит концы с концами? У которого жена, трое детей? Который не захочет ссориться с богатым, влиятельным лордом Роксбери из-за сестры, которая, возможно, просто «плохо себя ведёт» и заслуживает «наказания от мужа»?
И главное — по закону муж имеет право вернуть сбежавшую жену. Силой, если потребуется. Он может послать слуг. Нанять людей. Приехать сам с конюхами и забрать меня обратно, как беглую собственность.
И когда меня вернут, а меня вернут, это не вопрос «если», это вопрос «когда» — будет только хуже. Гораздо хуже. Публичное унижение. Новые побои. А может, и вовсе…
Нет. Бегство не вариант.
Развод? Раздельное проживание?
Я закрыла глаза, пытаясь вспомнить обрывки знаний о законах этого времени. Церковный суд мог разрешить раздельное проживание в случае жестокости мужа или угрозы жизни жены. У меня были побои: множественные, задокументированные. У меня был перелом ноги. У меня был документ от доктора Морриса с перечнем всех травм, с указанием их тяжести.
Это могло бы быть основанием. Теоретически.
  
Но процесс… процесс занял бы месяцы. Может, годы, если Колин будет сопротивляться. А он будет. Ещё как будет. Он наймёт лучших адвокатов. Будет доказывать, что жена непослушна, строптива, провоцирует его. Что он применял лишь «разумное наказание», допустимое для мужа. Что падение с лестницы — её собственная неосторожность, а не результат его действий.
У него есть деньги, пусть и заканчиваются, но восемь тысяч фунтов — это всё ещё огромная сумма. У него есть связи — виконт Честерфилд, другие влиятельные друзья. У него есть репутация респектабельного джентльмена.