"Спецназ древней Руси". Компиляция. Книги 1-10" (СИ)

Вскоре на Москву пришла весть, что возвращается на Русь митрополит Пимен, поставленный на русскую митрополию. Узнав о смерти Митяя, великий князь расстроился и рассердился:
— Пимена я не посылал в Константинополь и грамоту ему не давал. Он слуга при Митяе. Посему Пимена я не приму и видеть его не хочу!
Исполняя волю великого князя, его дружинники перехватили митрополита Пимена в Коломне, сорвали с него митрополичье облачение и отвезли в ссылку в Чухлому. Священники из его свиты тоже были схвачены и сосланы в отдаленные монастыри, а боярину Юрию Кочевину отсекли голову.
Понимая, что Церковь не может оставаться без главы, великий князь, смирив гордыню, отправил своего духовника в Киев с приглашением митрополита Киприана занять митрополичий престол в Москве. Тот 23 мая 1381 года, в праздник Вознесения, торжественно въехал в стольный град и был благосклонно встречен Дмитрием Ивановичем и Евдокией Дмитриевной.
И еще одна весть оторвала великого князя от книг и молитв: пришедший от устья Яика хан Тохтамыш захватил Сарай-Берке. Булгарский эмир Би-Омар признал власть Тохтамыша, а бежавший за Дон Мамай начал готовить против хана войско. Сражение состоялось на реке Калке, притоке Ворсклы. В ходе сражения ногайцы во главе с эмиром Бармаком перешли на сторону Тохтамыша, и это предрешило исход битвы. Мамай был разбит и бежал в Крым, в генуэзский город Кафу. Но правители города не смогли смириться с тем, что в городе находится богатый, властолюбивый и коварный хан. В одну из прогулок по городу он был убит, а его богатства перешли в городскую казну.
Узнав про все это, Дмитрий Иванович тут же снарядил посольство в Сарай-Берке с богатыми подарками и выходом за два года.
6 января 1382 года архиепископ Дионисий прибыл в Суздаль. В этот день он совершил крестный Богоявленский ход. Впереди процессии несли икону Одигитрии Божьей Матери и Страсти Христовы [49], купленные Дионисием в Константинополе по очень высокой цене.
В Москву он не поехал. Киприан твердо сидел на московской митрополии. В дела московского князя не вмешивался, но и в свои Дмитрия Ивановича не впускал.
Постепенно страсти вокруг митрополичьего стола стихли.
  
Глава 6
 
Тохтамыш
 
1
К весне Дмитрий Иванович несколько отошел от потрясения Куликовской битвы. Потери большей части добычи и почти всего полона простить рязанскому князю Олегу Ивановичу он не мог.
Не просто было собрать полки: зрелые, закаленные в битвах воины остались на поле Куликовом, а молодая поросль еще не дозрела. Но как бы то ни было, тысяча конных и полторы тысячи пешцев были набраны. В июне 1381 года войско вступило в рязанские земли. Князь Олег, как мог, избегал сражения, но все больше и больше селений подвергались разорению, и тогда рязанцы принялись изводить московскую рать малыми ударами из засад, на переправах, лесных дорогах. Такой поход лишь раздражал и озлоблял великого князя московского. Он принял решение примириться. 6 августа 1381 года было заключено докончание [50], по которому рязанский князь Олег признал себя молодшим братом великого князя московского и братом князя Владимира Андреевича серпуховского, определили межи между княжествами, причем Лопасня и несколько спорных городов по северному берегу Оки и между Окой и Цной остались за Рязанью. Чтобы вновь не обострять отношений, Дмитрий Иванович не стал поднимать вопросы ни по добыче, ни по полону.
«Дело будущего… Я еще припомню рязанцам потерю добычи… Пожду пока», — решил великий князь московский, подписывая договор.
2
Ярослав, наметив в лето опять отправиться в Ярград, отложил поездку до более спокойных времен. Он чувствовал, что что-то зреет в ордынских землях и пришедший к власти в Орде хан Тохтамыш замышляет что-то. Но что?
Купеческие караваны и отдельные лодии купцов, уходя вниз по Волге в ордынские земли, не возвращались.
 
«Что бы это значило? Кто бы ни приходил на великоханский стол, никто никогда не трогал купцов, — размышлял ошельский князь. — Пропадают только купцы русские, а иных народов, возвращаясь с низовий Волги, молчат. Может, самому посмотреть, что да как?» — терзался мыслями Ярослав. В середине лета, когда знакомец из Костромы, купец Михаил Игнатьевич не вернулся, хотя уходил по первой воде, ошельский князь решился:
— Готовь две лодии, — приказал он Первуну. — Пойду до Укека, что-то тревожно мне. Со мной отправятся только гриди охраны из первой сотни.
На следующее утро, подгоняемые попутным ветром, вниз по Волге заскользили два боевых пабуса. Как только лодии исчезли за излучиной реки, Первун подозвал тысячника Асана.
— Держитесь поодаль, чтобы князь не заметил. Лошадей заводных возьмите побольше. За князя головой пойдешь, — строго предупредил Первун. — Он не только хозяин, он отец наш. Помни об этом!
Тысячник кивнул и, приложив кулак к сердцу, горячо заверил:
— В Орде таких князей нет. Мои нукеры головы положат, а в обиду князя Яра не дадут. Пойдем двумя отрядами по пять сотен. Один будет идти впереди пабусов, другой — позади.
— Смотри сам, как лучше. Ты только мне князя сохрани!
Лодии под парусом шли ходко. Уже седмица заканчивалась. Ничего странного на Волге не происходило: в селениях, что встречались на пути, ничего не знали о пропаже купеческих судов, на вопросы лишь пожимали плечами. На десятый день пути при проходе между берегом и островом путь пабусам преградили два боевых кербата и несколько небольших каюков, на которых размещалось до сотни воинов. Такое же количество лучников, если не больше, показалось на волжском берегу: стрелы были наложены на тетиву, но луки опущены. Один из кербатов подошел вплотную, и с него перешел на пабус высокий татарский воин по виду звания не простого.
— Я послан ханом Тохтамышем осматривать все идущие в его земли суда. Отвечай! Кто ты и куда направляешься? — обратился он к Ярославу на русском, выделив его из группы гридей охраны, явно показывающих свою готовность вступить за своего князя в бой.
Ярослав, приняв горделивую осанку, на языке монголов ответил:
— Я князь Яр — ордынский князь, владетель ошельских земель, иду в Сарай-Берке к великому хану Тохтамышу, чтобы стать под его руку. Вот грамота, подтверждающая мой княжеский род.
Прочитав свиток, татарский воин небрежно протянул его князю.
— Грамота выдана ханом Мюридом. Тело хана давно уже истлело, и все его грамоты — прах. Ты и твои воины мои пленники. Прикажи пристать к берегу. Тебя не лишат оружия, но твои воины должны сойти с пабусов без мечей и луков.
Ярослав был удивлен и несказанно обрадован, когда позади татарских лучников, стоявших на берегу, выросла тысяча ошельских ордынцев. Несколько мгновений… и те две сотни татарских стрелков исчезли. Ярослав-то видел эти превращения, но татарский военачальник стоял спиной к берегу.
— А что будет, если я не подчинюсь? Это унизительно для князя… — улыбнувшись, спросил Ярослав.
— Я прикажу, и твои воины лягут под стрелами!
— Прикажи. Мне кажется, что твои стрелки не очень-то тебя послушают, — все так же улыбаясь, произнес Ярослав. — Кроме того, я их что-то не вижу на берегу.
Татарский военачальник резко повернулся лицом к берегу и обомлел: тысячная серая масса воинов угрюмо взирала на ордынцев.
— Успокойся. Ни тебя, ни твоих воинов я не трону. Мне нужен не ты, а твой повелитель. Одно хочу спросить: много ли на Волге еще подобных заслонов и что нужно сделать, чтобы они не отнимали у меня время?
Несколько поразмыслив, татарин нехотя ответил:
— Еще два. Чтобы не останавливали, надо на мачты по пять лисьих хвостов повесить. Но в Укеке все равно остановят.
— Ты сохранил мне время, и я не трону твоих стрелков. Асан, — позвал Ярослав тысячника. — Верни ордынских лучников.