Частный детектив. Выпуск 7
- Я думаю об этом невиновном, которого осудят вместо тебя, - произносит она без всякого выражения.
- Невиновный, который тем не менее проломил затылок Дамьена рукояткой револьвера. Невиновный, который уже успел троих задушить своими нежными руками…
- О, ты знал, кого выбрать!
- Да, дорогая, я знал, что, когда его арестуют, меня не будут мучать угрызения совести. Откуда им взяться, если он уже однажды признан невменяемым и не понесет наказания за убийство Дамьена. Следовательно, все, что я совершил - сверхбезупречно: невиновный, которого я подставил, не понесет, однако, наказания.
- Луи, мне кажется, ты сам дьявол!
- Ну-ну, ты мне льстишь!
Лицо Пюс выражает отчаяние. Она закрывает глаза. Должно быть, размышляет о том, что обвенчана с самим сатаной и осквернена навеки.
- А если я все расскажу? Если я расскажу им правду? - неожиданно произносит она глухим голосом, не открывая глаза.
- Я предвидел и это. Ты не обратила внимания, что именно я сказал по телефону? Я сказал: "Только что в моем доме совершено убийство". Я не сказал, кто его совершил.
Она открывает глаза и, судя по тому, как сверкнули ее зрачки, мне кажется, она догадалась, что я имею в виду.
- Ну, а когда они приедут? - у нее перехватило дыхание. - Когда они будут тебя расспрашивать, как ты им объяснишь?
И я безжалостно - заметим, однако, не жалея и самого себя, - наношу последний удар, который вынужден нанести.
- Я ничего объяснять не стану. Говорить будешь ты.
Пюс резко выпрямилась, поднеся руку к горлу, будто защищается от удара.
- Я? - хрипло переспрашивает она.
- Да, ты! Скажешь им все, что угодно. Скажешь, что я принял Поля Дамьена, который приехал брать у меня интервью. Можешь показать им письмо, где я ему предлагаю это интервью, письмо, копию которого я позаботился сохранить, чтобы объяснить присутствие Дамьена. После чего ты расскажешь им, что Ганс Вамберг проник в дом и просто так, без причины убил Поля Дамьена. Разве нуждается в объяснении преступление, совершенное сумасшедшим? Или же…
Я нарочно делаю паузу, заглядывая ей прямо в глаза.
- Или же, - повторяет она, тяжело дыша.
- Или же ты скажешь им правду. Выбирай сама…
Снова беру со стола папку с тридцатью пятью страницами, в которых заключена вся задуманная мной интрига, и показываю Пюс.
- Здесь моим почерком написана вся правда от начала до конца, Если хочешь - мои признания. Эта папка - твоя, я отдаю ее тебе, оставляю на столе. Ты можешь взять ее, когда они придут, и показать им. Ты можешь сделать с ней все, что захочешь. Уничтожить или передать в полицию. Моя судьба целиком и полностью в твоих руках.
На этот раз она поняла все до конца, и постепенно ее лицо искажает страдание.
- Ты хочешь, чтобы я была тебе судьей, не так ли? - Подступившие рыданья мешают ей говорить. - Это последняя пытка, которую ты изобрел? Твоя последняя месть?
- Это не месть, Пюс, - мягко говорю я. - Это возмездие. Мне кажется справедливым, что ты первая призвана судить о степени моей вины и вынести приговор.
- Потому что надеешься, что я тебя оправдаю?
- Нет, ошибаешься. На этот раз никаких хитростей. Ты должна понять, Пюс: я потерял тебя, потерял навсегда. А человек, который тебя похитил, мертв. Все остальное для меня неважно.
- Но все-таки… - вижу, она теряет самообладание - Как, по-твоему, я поступлю?
- Не знаю. Понятия не имею, если честно. Ты, в самом деле, единственный судья. Ты знаешь, что я совершил преступление чужими руками, но ты также знаешь, что пошел я на это из любви. Потому что любил тебя до безумия в буквальном смысле этого слова, то есть как сумасшедший, способный на убийство. Если ты расскажешь им правду, я наверняка предстану перед судом, и это будет, надо признать, вполне заслуженно.
- И ты пропал! - вырывается у нее как крик. Мне знакома эта моя улыбка. Улыбка восточных мандаринов, владеющих древней мудростью, которая, если разобраться, ничто иное, как высшая форма хитрости.
- Пропал? Ну, не совсем. Мой адвокат будет ссылаться на смягчающие вину обстоятельства, говорить о преступлении на почве ревности, и мне наверняка дадут минимальный срок. Присяжные всегда снисходительны к обманутым мужьям. Уж они в этом разбираются!
В ту же секунду раздается звонок в дверь.
- Иди, - говорю я Пюс. - Иди, открой им.
Она стоит посреди комнаты, прямая, неподвижная, словно взошла на костер и ждет, когда к ней прикоснется пламя, а в глубине ее синих глаз дрожит отчаяние.
Наконец, она, будто ожив, приближается к двери и распахивает ее настежь.
И вот в золотистом дрожащем свете угасающего дня появляются две фигуры - одетые в свои плащи полицейские инспекторы. Они с непокрытой головой. Как ангелы смерти. Молчаливые ангелы, неподвижные ангелы, носители тайны, что еще удерживает чашу весов в равновесии между правдой и ложью.
Пюс поворачивается ко мне спиной. Я не вижу ее лица. Она тоже смотрит на этих наказующих ангелов, но я теперь не знаю, что выражает лицо моей возлюбленной.
- Входите, господа, - говорит она, и голос ее не выражает никаких чувств.
За моей спиной шевелятся занавески. Холодный ветер, гуляя по набережной, добрался до них. И я слышу, как где-то в море кричит пароход.
ДЖ. ЛАТИМЕР
ЛЕДИ ИЗ МОРГА
Глава 1
В помещении городского морга висела влажная духота. Облокотившись на дубовые перила, отделяющие контору от посетителей, истекали потом репортеры двух городских газет.
Резко и настойчиво зазвонил телефон.
Дежурный лениво взял трубку, ухмыльнулся.
- Дези, говорите, нужна? А какая Дези?
Настенные часы с треснувшим стеклом показывали без семнадцати минут три.
- Ах, Дези Стифф? - дежурный подмигнул репортерам. - Велела позвонить сюда? Нет. Подойти она не может. Она внизу с другими девушками. - Он вытер лоб грязной оконной занавеской. - А мне какое дело, что у тебя свидание? Говорю, не может подойти. Она протянула ноги.
Прикрыв трубку ладонью, дежурный сказал:
- Говорит, что беспокоится, что его пташка сегодня не явилась, - он хихикнул. - Послушай, приятель, ты хоть знаешь, куда звонишь? Это городской морг. И если твоя подружка здесь, приезжай за ней.
Жирный Гриннинг колотил пухлыми ручками по перилам, захлебываясь от смеха:
- Ох, хотел бы я видеть физиономию этого парня.
Дежурный улыбался.
- Мы уже привыкли. Звонков по двадцать за день. Девчонки развлекаются. Всучат своему парню этот номер, да еще наплетут, что, мол, зовут неохотно. Вот тот и старается, пока не узнает, куда звонит.
Другой газетчик заметил:
- А ты девчонок для себя бережешь, да?
У него было лицо человека, спивающегося со скоростью, которую позволяет развить жалованье в 23 доллара в неделю.
Дежурный сделал обиженное лицо:
- Я женатый человек, мистер Джонсон, и ваши намеки мне не нравятся. Вам отлично известно, что я ни до одной из них не дотронусь.
- Ну, разумеется, не дотронешься, - Джонсон повернулся к жирному Гриннингу. - То же самое говорит и коронер. Только я замечаю, что у него всегда находятся дела внизу, стоит только появиться трупу смазливой девчонки.
Дежурный захихикал. Джонсон взглянул на часы.
- Странно, - сказал он. - Странно, что никто до сих пор не явился навестить милашку. По-моему, она весьма и весьма недурна.
- Недурна? - дежурный вновь вытер лицо занавеской. - После певички, ну, той, которую пришил дружок, я другой такой и не видел.
Где-то визгливо хохотала женщина. Дежурный продолжал:
- Не могу взять в толк, почему никто не идет опознать ее. Все газеты буквально кричали об этом случае. Или ее знакомые газет не читают?
Джонсон пожал плечами:
- Бывает, самоубийцы специально уезжают подальше - семью позорить не хотят.