Кровь богов и монстров (ЛП)

Боль становится чем-то другим, когда ты признаешь, что за ней нет реальной логики. Разум борется, чтобы понять, найти способ избежать этого в будущем, и когда становится ясно, что за самой мрачной из мук нет ни причины, ни смысла, — она трескается.
Кровь заливает мой язык, когда Трифон поворачивает кинжал из серы лезвием вниз и рассекает мое запястье. Резкий дискомфорт от раны заставляет меня громко ахнуть, но моя рука не отдергивается назад, как следовало бы. Она удерживается в подвешенном состоянии благодаря Божественной силе Царя Богов, стоящего передо мной. Мое дыхание становится прерывистым, когда капли пота выступают у меня на лбу, а затем сползают к вискам. Незнакомая тошнота пускает корни в моем желудке, когда я смотрю, как моя собственная рубиново-красная кровь стекает по бледной плоти в каменную чашу между мной и Царем Богов.
  
Боль обжигает горло с каждым хриплым вдохом. Мне не хватает воздуха — будто его внезапно выкачали из этой маленькой комнаты, вытянули какой-то невидимой силой. Но только у меня не получается дышать, тогда как все остальные продолжают наблюдать за церемонией с холодными взглядами, в которых не читается ни намёка на то любопытство, которое, я уверена, они испытывают.
Кто я? Что я? Кто мой Божественный родитель?
Я не могу отрицать, что хочу знать, что жажда понять причину своего рождения — это раскалённое железо внутри моей груди. Мышцы подёргиваются вдоль вытянутой руки, нависающей над чашей, инкрустированной серой, что стоит в центре комнаты. Взоры Богов прикованы ко мне, и хотя присутствие Кэдмона даёт хоть какое-то ощущение безопасности, я чувствую себя совершенно одинокой.
Кэдмон, может быть, и добр, но он тоже Бог. Лжец. Обманщик.
Эта моя кровь — будь то кровь Бога или монстра — не определяет меня, решаю я. Я все еще Кайра. Убийца Преступного Мира. Дочь Смертного Бога, который погиб, защищая свое единственное дитя. Я ничто иное, как стойкость даже перед лицом самых темных существ.
Сражаясь с инстинктивной потребностью защититься и отвести взгляд от Царя Богов, я поднимаю голову. Дюйм за мучительным дюймом, вены на моей шее напрягаются, пока я борюсь со своим изначальным желанием склониться перед более сильной властью, я поднимаю взгляд, чтобы встретиться с Трифоном.
Его шок — жестокая награда. Мои губы подергиваются, когда я пристально смотрю ему в глаза, провоцируя его отчитать меня за этот поступок. Он этого не делает. Вместо этого он наклоняет голову набок, словно разглядывая существо, которого никогда раньше не видел. Затем он опускает лезвие во второй раз, быстрым движением прожигая мою плоть, отчего я снова задыхаюсь, хватая воздух, которого там нет.
В чашу льется еще больше крови.
Никто не произносит ни слова.
Табу. Табу. Табу. Моя голова выкрикивает это слово снова и снова. Это оно? Это то, о чем Кэдмон пытался предупредить меня? Я пытаюсь взглянуть на него, но мое тело мне не принадлежит. Было ли оно мое когда-нибудь по-настоящему?
Третий порез, такой быстрый, что я не успеваю его заметить, заставляет меня задыхаться. Затем, наконец, на моем предплечье и запястье остаются три прямые линии, где кровь пузырится и разливается, собираясь на дне чаши. Трифон сжимает обе стороны моего запястья, как бы призывая кровь течь быстрее, пока не сработало естественное исцеление и не затянуло аккуратные порезы. Но они не затянутся быстро. Сера сделает свое дело. Я могу только предположить, что жесткая хватка — это не более чем незначительное наказание за то, что я осмелилась посмотреть ему в глаза.
— Данаи. — Мне требуется мгновение, чтобы осознать, что Трифон снова заговорил. Наши взгляды настолько сцеплены, что мне приходится вложить почти всю свою энергию в то, чтобы удерживать его взгляд, не отрываясь.
Царица Богов выходит вперед при произнесении своего имени и занимает место рядом с Царем Богов у чаши. — Начинай церемонию, — приказывает он.
Данаи переводит взгляд с него на меня, прежде чем наклонить голову в знак принятия его приказа. Моя рука пульсирует, когда вытекает больше крови — больше, я думаю, чем должно быть возможно от трех одиночных порезов.
Мягким голосом, в котором заключен тысячелетний опыт и больше жизней, чем я могу сосчитать, Данаи начинает говорить. Слова, слетающие с ее губ, принадлежат к языку, который я не узнаю, который слишком стар для понимания моим юным умом. Пока она говорит, я чувствую, как моя кожа начинает гореть.
Ее глаза смотрят на меня, пламя ее эмоций все еще бушует в них. Держись, дитя мое… Я моргаю, не уверенная, что это был ее голос, который я слышала. Этого не может быть. Ее губы приоткрыты, губы шевелятся, когда она произносит какое-то Божественное заклинание, создающее этот огненный град в моих венах.
Протягивая вперед свободную руку, я хватаюсь за край чаши, пока огонь прокладывает дорожку по ранам, нанесенным Трифоном. Стиснув зубы от мучительной боли, я возвращаюсь в свою голову — в то место, которое я вообразила много лет назад под руководством Офелии.
Это не больно, говорю я себе. Это не больно. Это не больно.
Говорите ребенку ложь достаточное количество раз, и он начнет верить в это до тех пор, пока ложь не станет большим фактом, чем любая правда.
К чаше приближается еще одно тело. Я отвожу взгляд от Трифона, чтобы увидеть Македонию. Ее гладкая землистая кожа подобна маяку для моих щиплющих глаз, пока я борюсь с желанием закричать. Рядом с ней появляется Гигея. Ее длинные темные волосы убраны с идеальных черт лица, которое одновременно является предельно женственным и резко андрогинным.
Тени повсюду вокруг меня. Вторгаются в мои ноздри, в мои глаза, в само мое существо.
Появляется Кэдмон. Азаи. Они окружают меня. Все Боги на краю серной впадины. Их голоса сливаются с голосами Данаи, когда они говорят на том странном языке, который звучит одновременно как миллион криков агонии и миллион воплей блаженства. У меня кружится голова. Комната кружится, пока я больше ничего и никого не вижу. Очертания Богов не становятся ничем иным, как размытым пятном. Мою руку отпускают, и запах крови — свежей крови, которая не моя — поражает мои чувства.
Я моргаю, и комната появляется снова, все шесть Богов держат свои руки над чашей, и тонкие струйки крови стекают с их запястий и смешиваются с моей собственной.
Кэдмон. Гигея. Азаи. Трифон. Данаи. Македония.
Кровь Богов смешивается с моей, превращаясь в темную жидкость с силой шести могущественных Божественных Существ. Гниение. Разложение. Смерть. Это сливается в одну запретную комбинацию, которой никогда не должно быть.
Меня сейчас вырвет. Эта мысль внезапно приходит мне в голову, и все же, когда я давлюсь, ничего не выходит.
Мои руки трясутся, когда я держусь только с усилием воли. Мои ноги дрожат так сильно, что я знаю: если я отпущу чашу, то упаду. Шесть пар глаз смотрят вниз, на пенящуюся смесь на дне чаши. Кровь застывает и пузырится, как будто ее нагревают изнутри. Нет, не из-за самой чаши, а из-за древнего песнопения, в котором они принимали участие.
Я жду и молюсь — возможно, впервые в жизни я молюсь божеству, в существовании которого даже не уверена. Я молюсь Богине, которая дала мне жизнь, и надеюсь, что она слышит меня. Потому что что-то подсказывает мне, что если это сработает — что если эта церемония пройдет успешно — это ни для кого не будет означать ничего хорошего.
Проходят секунды. Затем минуты. Время тянется и замедляется таким образом, что я понимаю, что, должно быть, нахожусь под каким-то заклинанием. Не может быть, чтобы часы превратились в один-единственный вдох. И всё же это происходит.
  
— Ну? — Первым заговаривает Азаи, его тон полон разочарования. — Где ответ?
Трифон не отвечает. Я все еще пытаюсь не выблевать свои внутренности на каменный пол у себя под ногами. Мои внутренности как жидкость. Мой взгляд останавливается на смеси крови в чаше. Лопается пузырь и поднимается пар, пахнущий чем-то таким старым, что это можно описать только как разложение.