Никогда не называй это любовью

Утром, к ее огромному разочарованию, лихорадка не спала. Наоборот, казалось, болезнь прогрессировала. Он весь пылал, а глаза сияли еще ярче. Он едва мог пошевельнуться из-за боли, охватившей все его тело.
Страшно обеспокоенная, Кэтрин собралась послать кого-нибудь в Лондон на Харли-стрит за знаменитым сэром Генри Томпсоном. Но это намерение очень сильно взволновало Чарлза. Он сказал, что если посылать за врачом, то пусть им будет старик Джоуэрз. Безусловно, он сумеет справиться с каким-то ревматизмом.
  
Приехав, старик определил, что у пациента серьезный приступ ревматизма, и предписал то немногое, что Кэтрин знала и без него. Сон, тепло, обильное питье и никакого беспокойства.
– Убедите его забыть о делах, миссис Парнелл. Его изнуряют постоянные мысли о работе. А болезнь может идти своим чередом. Возможно, ему сначала станет немного хуже… Вечером я зайду к вам еще раз.
Долгий тревожный день прошел, а к вечеру Чарлзу, похоже, стало лучше. Его взгляд стал более осмысленным. Когда Гроуз взобрался на кровать и устроился рядом с хозяином, Чарлз не позволил, чтобы его прогоняли.
– Пусть останется, – сказал он и с трудом погладил Гроуза больной рукой. Потом нежно коснулся руки Кэтрин. – Мои друзья, – с любовью произнес он.
Этой ночью он спал значительно лучше, хотя его тело буквально обжигало лежащую рядом Кэтрин. Когда утром он проснулся, Кэтрин пришлось обтереть его влажной губкой, чтобы хоть немного сбить температуру. Чарлз выпил немного куриного бульона, приготовленного Эллен. Накануне Эллен целый день готовила говяжий бульон, омлет и ячменный отвар в надежде возбудить у больного аппетит. Кэтрин заметила, что верная служанка плакала, когда Чарлз отказывался есть.
– Мадам, он должен поесть хоть капельку, если не хочет умереть с голоду, как те бедные крестьяне, о которых он все время говорит.
– Да, Эллен, завтра он обязательно поест. Завтра ему будет лучше.
Но на следующее утро температура поднялась еще выше. Старый Джоуэрз что-то мямлил и бормотал себе под нос, утверждая, что через день-другой больной почувствует себя лучше, что нет причин для особого беспокойства. Скоро пациент сможет говорить.
В этот день лил сильный дождь, море было совершенно серым, поля после того, как убрали урожай, выглядели голыми и мрачными, словно чувствовали неумолимое приближение зимы. Ветер свирепо ударял в оконные рамы. Казалось, они непрерывно стонут. По дому носились сквозняки, от которых было очень трудно избавиться.
«Наверное, я совершила огромную ошибку, купив дом в такой близости от моря», – думала Кэтрин. Если ревматизм не пройдет, то, вероятно, придется везти Чарлза в глубь страны. И они обязательно переедут. Ведь теперь им нечего бояться насмешливых издевательских взглядов и мерзких слухов. У них уйма времени подыскать себе подходящий дом в более приятной местности. Еще Кэтрин подумала о том, что ни разу за свою жизнь не обставляла дом по своему вкусу. Когда они переедут, она обязательно купит новую мебель и обставит дом, вложив в это всю свою любовь.
Она мечтала об этом, а время неумолимо шло. Тихо тикали часы. Час проходил за часом. Она думала об их будущем только тогда, когда Чарлз засыпал, чтобы он не заметил слез на ее глазах. Она ни на минуту не отходила от его постели, несмотря на все уговоры Норы хоть немного отдохнуть.
– Мамочка, тебе обязательно надо поспать. Ведь ты заболеешь, – шепотом твердила Нора, но Кэтрин лишь качала головой и делала ей знак уйти.
Раз Кэтрин услышала за дверью приглушенные звуки. Она открыла дверь и увидела огромные глаза Клер и Кэти. Они стояли на пороге в своих белых передничках и ботиночках с пуговками и говорили, что хотят увидеть папу и пожелать ему выздоровления.
Кэтрин отрицательно покачала головой.
– Не сегодня, дорогие. Папа спит, и нам нельзя его будить. А завтра он обязательно поговорит с вами.
Девочки послушно удалились; эти две темные головки были так похожи на голову больного, что Кэтрин не смогла сдержать слез. Ее пронзило чувство страшного одиночества. Ведь человек, лежащий в постели, мог покинуть ее; в эти скорбные минуты его неподвижное тело казалось таким чужим, далеким…
Кэтрин подошла к зеркалу, чтобы причесаться и надеть свежую накрахмаленную косынку. Ее испугало собственное отражение в зеркале. Надо привести себя в порядок. Чарлзу, когда он проснется, не понравится, как она сейчас выглядит.
Рано утром снова приехал доктор Джоуэрз. На этот раз он задумчиво покачал головой, явно давая Кэтрин понять, что не ожидает ничего хорошего. Он высказал мнение, что неплохо было бы послать за сэром Генри Томпсоном: если тот согласится приехать, они узнают еще одно мнение, причем такого крупного специалиста. Если в скором времени лихорадка не прекратится, то это может скверно повлиять на сердце.
– Значит, надо немедленно послать за сэром Генри, – решительно сказала Кэтрин.
– Не стоит так волноваться, миссис Парнелл. Утром картина может быть совершенно иной, – успокоил ее старик и добавил, что неплохо было бы нанять сиделку, иначе Кэтрин заболеет сама.
Кэтрин не стала тратить время на возражения. Она просто ответила, что не намерена уходить от постели мужа до того, как опасность минует окончательно.
Она задумалась о том, что сказали бы покинувшие Парнелла друзья, увидев его в таком состоянии. И ей страстно захотелось, чтобы они испытали хоть каплю угрызений совести. Ибо именно они довели его до того, что он слег. Ей хотелось, чтобы все увидели сейчас Чарлза: и этот жестокий старый орел Гладстон со своими нонконформистскими взглядами, и Чемберлен, подло предавший Чарлза несколько лет назад, и даже Вилли, гнусный сводник и обманщик, который из-за своего мстительного характера был готов пойти на любую подлость. Тут она подумала и о себе. Она тоже виновата в болезни Чарлза. Самим фактом своего существования. Ведь несчастный все время находился в страшном напряжении, разрываясь между любимой женщиной и любимой страной.
Она протянула руку, чтобы поправить под ним простыню, и вдруг совершенно неожиданно он открыл глаза. Его взгляд был абсолютно ясен и чист. Он посмотрел на нее своими умными глазами и ласково произнес:
– Кэт.
– Ну как, боль проходит?
– По-моему, да.
– Может быть, ты что-нибудь съешь? Ну совсем немного? Ложечку бульона?
Он с трудом повернул голову.
– Полежи рядом со мной. Это единственное, чего я хочу.
Ей пришлось убрать с постели Гроуза, который весьма неохотно спрыгнул на пол и лег возле камина. Кэтрин вытянулась рядом с Чарлзом и взяла его за руку. Она испугалась, до чего же горячей была его рука, но он крепко сжал ее пальцы. Так он делал очень часто, когда они сидели бок о бок… И еще он всегда сжимал ее пальцы, собираясь расстаться с нею.
Она с трудом улыбнулась ему и увидела на его пересохших губах ответную улыбку.
– Поцелуй меня, – проговорил он. – А потом я постараюсь заснуть.
Она нежно поцеловала его. Его веки медленно смежились, по-женски длинные, густые, черные ресницы упали на ввалившиеся щеки. Дыхание его участилось. Она не поняла, уснул он или впал в кому. И даже не услышала, как он перестал дышать. Она лишь почувствовала, как пальцы, сжимающие ее руку, разжались и его рука безжизненно упала на простыню.
Кэтрин села на кровати, боясь потревожить его и совершенно неспособная постичь, что на этот раз он расстался с ней навсегда.
  
Эпилог
 
И вот наконец они пришли – эти суровые, непримиримые люди с упрямыми, искаженными горем кельтскими лицами. Перед ними стояла она, Кити О'Ши – женщина, которую они ненавидели и оскорбляли. И все же перед ними стояла не расчетливая потаскуха, не зловредная колдунья, соблазнившая их вождя, а беззащитная и уже немолодая женщина, страдающая от невыносимого горя.
  
Только теперь они осознали, что она всегда была беззащитна. И хотя она стала невольной причиной того, что ирландский вопрос был отложен на много лет, хотя на ее совести были кровопролития и насилие, все равно она оставалась совершенно невинной.