Никогда не называй это любовью

Когда наконец мистер Парнелл согласился поехать в гостиницу и переодеться в сухое, его уже трясло от лихорадки, а кости ломило от боли. Ревматизм разыгрался не на шутку.
Несмотря на советы доктора Кенни отдохнуть, Чарлз поехал обратно в Дублин и провел там три дня, работая над проектом новой газеты. Одним из последних, самых тяжелых для Чарлза ударов было отступничество лояльного «Гражданина». Газета стала эхом сепаратистов, возглавляемых Тимом Хили, и начала печатать его излияния, а поскольку этот негодяй был по-своему талантлив и убедителен, то непозволительно было оставить это безобразие без ответа. А значит, необходима оппозиционная пресса. Поэтому Чарлз упорно работал над проектом создания новой газеты, которая проводила бы в жизнь его политическую установку.
  
Оставшиеся у Чарлза друзья сильно тревожились о его здоровье. Его щеки пылали от лихорадки, глаза запали, а временами казалось, что Чарлз пребывает в полугорячке. Однако он неустанно ездил по стране, прежде чем возвратился в Англию на выходные, как он обещал Кэтрин. Он надеялся как следует отдохнуть в каюте, а потом – несколько дней – дома. Чарлз считал, что за эти несколько дней он окончательно придет в себя, и собирался вернуться в Дублин в следующую субботу.
Он стоял на палубе и махал рукой мистеру Келли и мистеру Клэнси, которые пришли на пристань проводить его. По-прежнему шел дождь, и море было серо-стального цвета, когда теплоход медленно отошел от причала. Провожающие смотрели вслед уходящему теплоходу, вглядываясь в одинокую фигуру худощавого мужчины, стоящего на палубе. Мистер Келли и мистер Клэнси провожали взглядом пароход до тех пор, пока он, превратившись в маленькую точку, и вовсе не скрылся из виду. Почему-то обоим казалось, что человек, только что простившийся с ними, прощался и с этой землею… Прощался навсегда.
Кэтрин не ожидала приезда Чарлза и очень обрадовалась при виде его. Но ее радость сменилась страшной тревогой, когда она поняла, насколько сильно он болен. Ей показалось, что он с трудом переступил через порог и находится на грани обморока.
– Это всего лишь простуда, – тихо вымолвил он. – В Лондоне я побывал в турецких банях. Наверное, это было глупостью с моей стороны. После них я почувствовал сильную слабость.
Кэтрин помогла ему снять пальто. К счастью, час тому назад в гостиной разошли камин, и поэтому в комнате было тепло и уютно. Чарлз со вздохом опустился в кресло, стоявшее поближе к камину.
– Опять этот проклятый ревматизм. Иногда я едва передвигаюсь. М-да, тот ливень в Креггсе явно не пошел мне на пользу. После него я приехал в Дублин и, наверное, трое суток еле передвигал ноги.
– Эти ужасные ирландские дожди! – воскликнула Кэтрин. Ей надо было сорвать свою злость и страх хоть на чем-то: она впервые видела Чарлза в таком плачевном состоянии.
Он усмехнулся и пожал плечами.
– Да, что-что, а ливни не подчиняются указаниям британского правительства.
Сильно постаревший Гроуз, как всегда, устроился у ног своего хозяина, он приветственно помахивал хвостом и умиротворенно фыркал, чувствуя прикосновение любимой руки. Потом он вытянулся и затих. Кэтрин подбросила угля в камин и встала на колени, чтобы стянуть с Чарлза сапоги.
– Не надо, дорогая. Я посижу в них.
– Тогда сиди и постарайся отдохнуть с дороги. А я пойду на кухню, приготовлю тебе горячий кофе.
– Не надо, милая. Не уходи. Побудь со мной.
Она взглянула на него, стараясь скрыть охвативший ее страх.
– Что тебе сказал доктор Кенни? Он прописал тебе какое-нибудь лекарство?
– Он прописал мне шампанское.
– Тогда я откупорю бутылку.
Он погладил ее по волосам.
– Не сейчас. Чуть позже. Останься здесь, со мной. Я так люблю, когда ты рядом.
И она опустилась на свое излюбленное место – на коврик возле камина, уткнувшись головой в его колени. Кэтрин никак не удавалось расслабиться. Надо было что-то предпринять, ведь Чарлз серьезно болен. Но, наверное, сейчас ему хотелось только одного: немного подремать. И он непрерывно поглаживал ее волосы, будто хотел удостовериться, что она никуда не ушла.
В гостиную заглянула Нора. Она хотела было войти, но резко остановилась, когда Кэтрин сделала ей знак уйти, и исчезла, тихо прикрыв за собой дверь. Гроуз поскуливал и вздрагивал во сне, а спящий Чарлз метался в кресле, бормоча что-то о голодающих детях:
– Голод… Дождь… Все время дождь… Наступила зима… Надо что-то сделать для них, ведь большинство может умереть…
Кэтрин встала и ласково тронула Чарлза за плечо.
– Дорогой, ты уже спишь. Тебе надо в постель.
Когда он открыл глаза, они сверкали. В его взгляде не чувствовалось болезни, и от этого Кэт еще больше испугалась. Вглядываясь в эти бездонные темные глаза, она в страхе проговорила:
– Дорогой, давай я помогу тебе. Ты можешь подняться?
Он с трудом пошевелился.
– Если я смог приехать из Лондона, то, наверное, уж смогу подняться по лестнице в спальню.
Однако, встав с кресла, он вцепился в ее руку, боясь упасть. Кэтрин пришлось позвать Нору, чтобы та помогла ей.
Девушка тоже встревожилась не на шутку. Она тихо спросила, не надо ли сходить за доктором, но Чарлз ответил:
– Нет, нет, мне не нужен врач. Это все проклятый ревматизм. Полежу два-три дня, и все пройдет.
Когда он разделся и лег в постель, Кэтрин заставила его выпить бокал шампанского. Она надеялась, что это поможет ему заснуть. Она зажгла ночник и погасила газовую лампу. Но Чарлз беспокойно ворочался в постели, приговаривая, что не уснет, если Кэтрин не будет рядом.
Она спустилась вниз, чтобы успокоить Нору и слуг.
– Надеюсь, к утру ему полегчает. Если же нет, то я обязательно пошлю за доктором Джоуэрзом. Хочет он того или нет. А сейчас я пойду к Чарлзу.
– Но, мадам! А как же ужин? – запротестовала Эллен.
– Если мне захочется есть, я сама спущусь ночью и возьму все, что нужно. Может быть, мистеру Парнеллу понадобится горячее питье.
– Мамочка, обязательно позови меня, если что, – настойчиво проговорила Нора. – Обязательно!
– Разумеется, дорогая. Только не надо так волноваться, а то на тебе лица нет. Болезнь мистера Парнелла не опасна.
Она говорила уверенно, словно убеждала сама себя, что все в порядке. Однако ночью ее страхи возобновились.
Чарлз в течение нескольких часов непрерывно бредил. В тускло освещенной спальне появились призраки несчастных ирландских крестьян, умирающих от холода и голода…
Слабым голосом он говорил о нищете, о гнилой картошке, о полуголых детях, дрожащих от холода и научившихся ненавидеть этот мир уже в пятилетнем возрасте; он говорил о ветхих, убогих лачугах, об изгнанниках, о стариках, бесцельно бредущих по полям под проливным дождем; об унизительных очередях за ломтем хлеба и миской чуть теплой капустной похлебки; о бесконечной нищете, которая сломила их дух.
– Они страдают молча, – говорил он еле слышным голосом, не давая Кэтрин вставить хоть слово. – Это ужасно! А когда ирландец умолкает, значит, он лишился всего. А ведь это народ прекрасных сказителей и песнопевцев. И их лишают права голоса! Мой долг – спасти их! Я должен освободить их от мертвой хватки Англии. От этой могущественной страны с ее гнусными намерениями уничтожить Ирландию…
– Забудь об этом хоть на минуту и попробуй уснуть, – умоляла Кэтрин.
– Обними меня.
Но даже в ее объятиях он продолжал еле слышным, срывающимся голосом:
– Я вижу их бледные, изможденные лица. Они смотрят на меня с мольбой и печалью. Умирающая от голода мать протягивает мне свое дитя. Ребенок до того ослаб, что не может даже плакать. Он закутан в обрывки старой шали. Он тянет ко мне свои ручонки. Им так много нужно… И я должен дать им это. Их боль никогда не прекращается.
  
Он бредил. Она поняла, что эти голодные лица стоят перед его мысленным взором. Те страдания, которые он испытывал сам, он невольно приписывал им.
– Чарлз, дорогой, ты же здесь, со мной!
– Храни тебя Господь, Кэт. Не уходи.