Никогда не называй это любовью
Кэтрин быстро оделась и спустилась вниз, где обнаружила Чарлза, весело смеющегося с девочками.
Когда она подошла ближе, он одарил ее сияющей улыбкой.
– Доброе утро, миссис О'Ши. Я великолепно выспался у вас на диване. И спал как убитый, пока эти две юные леди не пришли сюда. Сначала я никак не мог понять, где нахожусь. Вы были чрезвычайно добры к запоздалому путнику в моем лице.
Последние слова были явно сказаны для мисс Гленнистер, которая неподвижно стояла позади всех. Глаза ее сверкали подозрительностью. Черт ее побери, теперь придется все рассказать Вилли. А что, собственно, рассказывать? Что она накормила ирландского лидера и предоставила ему убежище? Неужели было бы менее предосудительным прогнать его?
– Давайте, детки, идите делать уроки, – быстро сказала она дочерям. – Мистер Парнелл, поезд отходит в половине десятого с Чаринг-Кросс. У вас еще масса времени, чтобы позавтракать. А потом мы вместе с вами прогуляемся по парку. Слава Богу, снег прекратился, хотя довольно холодно. Надеюсь, здание парламента отапливается должным образом.
– Я тоже надеюсь на это, поскольку, наверное, сегодня нам предстоит очень долгое заседание. Возможно, вы тоже ненадолго заглянете туда послушать нас, миссис О'Ши? Обещаю, что заседание будет крайне интересным. Мистер Биггар, как всегда, проявит массу остроумия, да и я тоже. Не думаю, что нам вообще удастся сегодня поспать.
И вот наконец в парке, где по лицам хлестал ветер, обжигающе холодный, они остались совершенно одни.
– Что мне сказать Вилли? – спросила она.
– Скажите просто, что я поймал его на слове и заехал в свой штаб. Ведь он именно это имел в виду, говоря о вашем доме, не так ли?
– Я могла бы вообще ничего ему не рассказывать, если бы не мисс Гленнистер. Однако она ему все доложит. Дети тоже. А, пустяки, Чарлз. Мне бы только не хотелось, чтобы слуги распускали всякие глупые слухи, ведь тем самым они могут нанести вред нашей дружбе. Поэтому расскажем то, что должны рассказать, и будем молчать насчет того, что Вилли вовсе не надо знать.
– Умница Китти. – Казалось, этим утром он пребывал в прекрасном настроении. – Ну что, ты будешь в парламенте днем?
– Как получится.
– Если дебаты затянутся слишком долго, на всю ночь, то я потихоньку уйду из парламента. Я собираюсь заказать себе номер на имя мистера Престона в отеле Вестминстерского дворца. Если миссис Престон будет столь любезна прийти и спросить мужа… Скажем, через полчаса после того, как он уйдет из здания парламента.
– Чарлз! А это благоразумно?
– Нет, но никто не узнает, что мы там. Это достаточно безопасно. А я хочу хоть немного побыть с тобой наедине, без всяких там подозрительных гувернанток, без двух очаровательных, но слишком любопытных девчушек, без ирландской кухарки, которая с гордостью носит на шее медальон с моим портретом, и без всяких других людей, маячащих во всех углах. Ну же, Китти! Кто из нас сегодня благоразумен, ты или я?
Она со смехом схватила его за руку.
– Оба. Надеюсь, что я приду.
Он поцеловал ее под дубом, с которого уже давно опали листья. Это огромное дерево возвышалось в углу парка возле дорожки, ведущей к дому тетушки Бен. Чарлз сказал, что она выглядит весьма привлекательно в отороченном мехом капюшончике и похожа на белочку с блестящими глазками. Потом он легкой, стремительной походкой пошел прочь, а она еще постояла несколько минут, глядя ему вслед и ощущая беспредельное счастье. Она придумывала, как спрятать выражение радости на раскрасневшемся от мороза лице от проницательного и испытующего взгляда тетушки Бен. Теперь она должна быть более осторожной, скрытной, уклончивой, опытной во лжи и очень внимательной к эмоциям других людей. Ей нельзя быть рассеянной. Ведь люди всё замечают. Что заметит тетушка Бен, не так важно. Ибо она стара и очень терпима. А вот Анна с ее ревностным, все подмечающим взглядом, с ней она видится чаще, чем с остальными сестрами. И что делать с мисс Гленнистер и другими слугами? А Вилли?
Она легко отбросила эти мысли, приближаясь к дому тетушки; сухая, заиндевелая трава хрустела под ее ногами, деревья гнулись под яростными порывами северного ветра. Она изыщет способы справиться с трудностями! И днем снова увидится с Чарлзом. Миссис Престон встретится с мистером Престоном. Она весело прокатилась по ледяной дорожке, поднялась по лесенке, ведущей к главному входу тетушки Бен, уверенно отворила дверь и вошла, громко пожелав доброго утра служанке, натирающей пол в вестибюле. Потом с высоко поднятой головой поднялась по лестнице наверх – она, как свет, несла внутри себя свое счастье.
Глава 5
В этот день парламент был переполнен людьми. Всюду слышались разговоры о том, что ирландцы собираются устроить крупные неприятности в связи с биллем о Habeas Corpus, и все свидетельствовало о том, что это правда.
Мистер Биггар, являющий собой образец самого крепкого здоровья, пустился в один из своих марафонских спичей, довольно перескакивая с одной темы на другую, то и дело вставляя чисто ирландские выражения и словосочетания, которые изрядно притомившиеся члены английского парламента находили совершенно неудобоваримыми и непонятными. Когда же он начал путаться в словах и нести уже несусветную чушь, мистер Хили занял его место. Мистер Хили, молодой и рьяный приверженец мистера Парнелла, обладал весьма едким языком и грудью, переполненной невысказанными эмоциями. Но, вероятно, сегодня ему было очень горестно из-за известия, что за нарушение условий досрочного освобождения арестован Майкл Девитт. Бедняга Майкл все-таки угодил за решетку. Длительное время он провел в Дартмуре и так и не научился мерам предосторожности.
Это известие явно расстроило и мистера Парнелла, ибо, когда настала его очередь говорить, он, несмотря на свою учтивость и острый ум, не сумел сдержать кипящей ярости. Если этот постыдный билль пройдет, то у человека останется еще меньше свободы, чем у его злосчастного друга Майкла Девитта. Ибо обвинение не придется даже сфабриковывать. Его бросят за решетку, и, может, месяцев через шесть кто-нибудь вежливо предъявит ему предполагаемое обвинение. А ведь британцы являют собой нацию, которая так кичится свободой. В любом случае, если дерзкие чужеземцы сажают в тюрьму англичанина, то британцы начинают войну, никак не менее. Почему бы и ирландцам не начать войну за то, что посадили Майкла Девитта?
Парнелл продолжал и продолжал говорить; его высокая, красивая, стройная фигура возвышалась над залом; лицо было бледно, голос звенел от презрения, иногда презрение сменялось тихими интонациями сострадания, проникая в каждый угол зала парламента.
Мистер Гладстон сидел, откинувшись назад на передней скамье; он явно расслабился, его огромный нос устремился в потолок, проницательный, испытующий взор смотрел, казалось, в никуда. Сэр Чарлз Дилк немного волновался, он постоянно вертелся на своем месте, и ему совсем не нравился Парнелл. Он считал, что тот ведет себя как иностранец со своей деланной надменностью и неприкрытой ненавистью к Англии. Мистер Чемберлен слушал речь Парнелла бесстрастно, задумчиво; Мистер Фостер, проводивший этот билль в жизнь, пребывал в состоянии тревоги и волнения. Он признался себе, что весьма неохотно представляет этот билль к рассмотрению, но все его волнения и беспокойства возобладали над этой неохотой. Члены ирландской партии сидели на своей скамье единой группой, время от времени перешептываясь или посмеиваясь над смыслом сказанного оратором. Все знали, что у этих людей напрочь отсутствуют хорошие манеры. Если они приходили в ярость и начинали орать друг на друга, то угомониться им было очень трудно, и суматоху они производили ужасную. Казалось весьма вероятным, что все неприятности с их стороны случатся еще до того, как пройдет билль.
Кэтрин заметила, что Вилли тихо сидит в стороне от членов ирландской партии, словно демонстрируя, что не имеет к этим людям никакого отношения. Как обычно, он одет в безупречный элегантный костюм, что только подчеркивало неопрятность или, наоборот, чрезмерную вычурность костюмов его коллег. Однако Вилли очень внимательно прислушивался к парламентским дебатам и, вне всякого сомнения, намеревался сыграть в них свою роль, как только настанет подходящий момент.