Любовь против (не)любви (СИ)

И ей очень хотелось познакомиться с матерью обоих братьев — почему они у неё такие разные?
Дома Жиль был с ней невероятно нежен, а потом сказал:
— Кати, из-за этой дурацкой свадьбы Луи нужно многое подготовить, мне придётся уезжать. Конечно, не дурацкой, обычной правильной свадьбы, но — всё равно. Ты не будешь скучать?
— Куда уезжать? — сразу же вскинулась она.
— В Лимей и ещё кое-куда. Безопасность, охрана, ещё всякое. А в следующее воскресенье я попробую добыть у господина Ли артефакт портала и показать тебе Зеленый замок, он там недалеко. Хочешь?
Конечно, она не хотела, чтобы он уезжал, и она хотела посмотреть Зелёный замок, о чём и сказала. А он посмеялся, что с её магической учёбой времени скучать у неё не останется. И поцеловал.
  
78. Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне, где мой милый ночует (с)
 
Катерину учили — когда-то давно — что дела мужчины всегда важны необыкновенно, важнее любых женских дел. Дела отца, мужа. Возможно — сына тоже. Потому что от мужчины зависит уровень жизни и пропитание, и благополучие семьи тоже. Значит — ему нужно создать все условия. Встречать, кормить, позитивно подкреплять. Заботиться. Потому что его время и его силы — ценны и нужны.
Правда, в её собственной жизни система дала сбой. Папа в этом плане никаких нареканий не вызывал — он всю жизнь был начальником, и мама с зарплатой медсестры конечно же одна бы жила намного менее благополучно. Но вот уже с Василием всё вышло совсем по-иному — потому что и работал он через пень-колоду, и зарабатывал так же. Катерина поначалу искренне пыталась понять — что она делает не так, и даже советовалась с родителями — но они тут же предлагали ей целый список того, что она, по их мнению, делала не так. Плохо заботилась, в общем. И Катерина соглашалась, и старалась заботиться лучше. Даже когда болела маленькая Наталья, Василий валялся пьяный, и его было невозможно даже послать в аптеку за жаропонижающим. А когда детей стало трое, а по факту — четверо, она зажмурилась, выругалась и отправила Василия восвояси — чтобы уменьшить себе нагрузку хоть немного. В конце концов, дети нуждались в её заботе больше Василия. Он взрослый, справится. Как-нибудь.
Так и понеслось — её хватало не на всё, на что должно было хватать хорошую мать. Её дети были накормлены и одеты не хуже других, и учились тоже не хуже других, а на то, чтоб лучше всех — её просто не хватало. И разобраться, что у кого из них в голове и на сердце, тоже не выходило — потому что какое там сердце, учиться надо. Время есть? Полы помой. В магазин сходи, картошку почисти. Чтоб к моему приходу ужин был. Гулять? А уроки все сделаны? К семинару завтрашнему всё прочитано? Всё выучил, что тебе нужно было?
Она понимала, что дети постоянно о чём-то думают — своём, и ничего с этим не поделаешь. Дети не могут разделить с ней её трудности… а почему, собственно? Могли бы. Но Наталья вышла замуж, как сейчас понимала Катерина — при первой же возможности. И съехала. Мальчишки тоже выросли и разбежались, но — всё же время от времени требовали внимания и участия, и сами по себе, и когда у них появились свои дети.
И как же, как же они там без неё?
Эта мысль просто пронзила Катерину в один из одиноких вечеров — Жиль сообщил, что будет завтра, ненадолго, а сегодня пусть Кати не скучает и спит без него хорошо и крепко. И пусть не засиживается над книгами слишком долго и не думает лишнего.
Вот с этим последним было сложнее всего — не думать лишнего.
Второй год она уже в этом мире, она уже его часть. Проросла, зацепилась. Она отвечает за людей — не просто за троих детей, и даже не за целый класс, но — за маленькую область. Она изучает такое, что ей дома и присниться не могло. Она полюбила необыкновенного мужчину — дома таких просто не бывает. Всё… хорошо?
В неё было крепко вбито — хорошо не бывает. А если вдруг показалось — так это ненадолго. И ни в коем случае нельзя рассказывать о своём счастье, и показывать своё счастье — потому что. У всех вокруг плохо, чего ты своим счастьем им в глаза тычешь? Катерина очень хорошо помнила, как однажды мама выговаривала соседке Томочке прямо этими словами — мол, спрячь свой шалый взгляд и не смотри так ни на кого, ну подумаешь, влюбилась, с кем не бывает? И что, замуж зовет? Нет? Вот, то-то. И нечего радоваться, пока не позовёт. Да и когда позовёт — тоже. Кроме тебя, это и не касается никого, радости твои. Через пару месяцев Томочка пришла к маме, чтобы та договорилась в ведомственной поликлинике об осмотре у хорошего гинеколога — тот мужчина оказался женатым, выявилась беременность, и с ней вроде как что-то было не так, с той беременностью. Томочка рыдала, мама жалела её и обещала договориться. И вроде бы договорилась, и Томочка едва ли не всю беременность пролежала на сохранении, но потом родила девочку, и было ей с той девочкой да без мужа очень тяжело — потому что девочка болела, и Томочка не выбиралась из больничных, и толком работать и зарабатывать не могла. А мама вздыхала и повторяла — вот, а ведь она говорила Томочке, что нечего на того мужика голову заворачивать, только та не слушала, а теперь что? Теперь ничего.
 
Но такая Томочка, как понимала теперь Катерина, была маме понятнее, и с такой было проще, чем со счастливой и упрямой.
А здесь что? Хорошо — бывает? И ничего за это не будет?
Правда, память то и дело подсовывала Кэт Торнхилл — которая и пожить-то толком не успела. Дурочку Дороти, которая осталась жива, но — всё равно что умом тронулась. Мэри, дочку кухарки Петрониллы. Ещё вспоминались какие-то истории о несчастной женской судьбе, и все они говорили — нет, здесь так же. Здесь тоже нужно терпеть, рожать с риском не подняться больше, и обслуживать мужчин. Заботиться.
Впрочем, ей-то достался заботливый! Чтобы в родном мире да вот в такой дом поселил — это кем же такой мужчина должен быть? И судя по всему, с доходами у него проблем нет. И он готов тратить те доходы на неё, Катерину, и на их будущую жизнь…
Дурная мысль скакала дальше — хорош, красив, богат. Принят при дворе. И уж наверное, на него положила глаз не одна здешняя девица. И кто знает, что там, где ему нужно бывать по службе, и кто там, и не желают ли они, чтобы о них тоже позаботились, и чтобы их взяли в жёны?
О нет, Жиль был безупречен. Он всегда отзывался, когда она, подумавши какую-то очередную нехорошую мысль, хваталась за зеркало и звала его. И если она его просила — то приходил своими теневыми путями, тёмными и страшными. Она однажды попросила показать ей — он честно показал, из комнаты в комнату. Было очень страшно, но в целом — терпимо. И он — всю жизнь вот так? Нет, лучше лишний раз не просить. Перетерпеть.
Он не мог понять — отчего она беспокоится. И даже когда он заявился домой раненый, тоже не мог понять — пустяки же, право слово. Ага, дело житейское. И так и не сказал, кто его — враги, еретики или, может быть, братец. И Виаль не сказал — покачал головой и ответил, что, мол, не нашего с вами, мадам, ума то дело, потому что дело государственное, и господин Жиль сам разберётся. Он умеет, поверьте.
Он умеет. Надо поверить. Это было очень сложно — поверить. Поверить, что и с ним всё хорошо, и с ней, и он разберётся, и она может спокойно делать что-то своё.
Сначала он обещал приехать, но — что-то задержало его, и конечно же, он не смог объяснить — что именно. Она говорила себе, что Роб прошлым летом то и дело уезжал, то и дело где-то ночевал, и она ж ни слова ему о том не говорила, только раны чистила да бинтовала. В чём же разница? В том, что Роба она так не любила и так за него не беспокоилась?
Жиль вернулся и не понял, откуда упрёки и недовольство. Она сама понимала, что говорит какую-то ерунду, которой он никак не заслужил, но — ничего не могла с собой поделать. Он пробовал утешать и говорить ласково, как привык, но — это были какие-то не те слова, которые она хотела бы от него услышать. Она так переживала! За него! А он! Как ни в чём не бывало!