В гостях у сказки, или Не царевна лягушка (СИ)

— Сначала испытания пройдите, — съязвила молодуха, высовываясь из-за плеча смущенной Марьи Афанасьевны. — А потом уж…
— Да что ты будешь делать?! — вызверилась хозяйка Медовой долины. — Долго ты меня позорить будешь, Ульянка? Это дочка моя младшенькая, — виновато объяснила оборотница. — Не судите строго. Девочка она хорошая, только горячая. Сами понимаете.
Маша с Настей переглянулись и дружно пожали плечами. Они такого не в толк взять не могли. Если только девушка в самом деле юродивая. Но ведь этого и в помине нет. Обычная избалованная нахалка. А Люба и вовсе оправдания слушать не стала, как поднималась по лестнице, так и не обернулась посмотреть на медведицу. Вот и гадай то ли гневается Кащеева дочерь, то ли из-за интересного положения на ступеньках крутиться опасается.
Вот вошла царевна в терем, за ней следом лягушки-подружки потянулись. Малашка, что интересно, шибче всех бежала. Видать, наелась общением с новыми родственниками досыта. А уж за гостями Марья Афанасьевна с дурочкой своей направилась. Подошли медведицы к дверям, глядь, а из сеней домовой выглядывает. Чудной такой, сил нет. Борода у него короткая, одежа басурманская, тело рисунками срамными покрыто. И важный очень. Ужас просто.
И вот этот самый домовой ухмыльнулся пакостно да и заступил Ульянушке дорогу в терем. Перед Марьей Афаньсьевной, главное дело, склонился уважительно и ручкой замысловатую фигулину изобразил, а доченьку ее не следом пускать и не думает.
— Нечего, — говорит, — всяким чиксам на царскую хазу соваться. Не по чину им в натуре. Клянусь парадным шлемом Локи.
— Чего? — оторопела дева.
— Того, — осклабился бесстыдник. — Парадным шлемом клянусь, кулема деревенская. Лосиными рогами изукрашенным. Усекла?
— Мама, — слабым голосом позвала девица.
— Рот закрой, живот простудишь, егтга, — посоветовал охальник и дверь перед самым Ульянкиным носом захлопнул.
Марья Афанасьевна, видя такое самоуправство, аж языка лишилась. Стоит, как рыба рот разевает, а сказать ничего не может.
— В горницу проходите, уважаемая, — осклабился домовой, — не заставляйте царевну дожидаться. Она у нас хоть и терпеливая, но такой шухер навести может, что мама не горюй. Раз и амбец всем. Жар-птица как никак. А вы на нее нахалок малолетних напускаете в натуре, наезжаете типа. Недальновидно это и незрело политически. Так что вы на меня понапрасну не зыркайте и ваще не гоните по беспределу.
Самое удивительное, что Марья Афанасьевна домового поняла. Пусть не дословно, пусть через пень-колоду, но общий смысл уловила. Потому скандал закатывать не стала — не время и не место.
— Благодарствуй, уважаемый, — поблагодарила вежливо. — Ты уж там присмотри за Ульянушкой моей, чтоб не учинила чего.
— Прослежу, — поклонился разрисованный, скрываясь из глаз, тут медведицу и накрыло: 'Это же тот самый ненормальный домовой царевны Любавы. Потап сказывал, что предан он ей аки пес цепной, любого и каждого за Кащееву дочку в клочки рвет/ 'Отец Велес, помоги моей неразумной доченьке, вразуми, дай целой- невредимой нонеча остаться, а уж там я ее вразумлю. Крапивой по мягкому месту. Чтоб не забывалась и семью не позорила/ — взмолилась медведица.
К сожалению, у нее были все основания для переживаний. Ульяна и в самом деле выросла слишком избалованной. Впрочем, такими были считай все оборотницы. Слишком мало их рождалось, слишком ценили их отцы, братья и потенциальные женихи. Матери, наученные горьким опытом семейной жизни, конечно, пьтались вложить в ветренные головки дочерей толику ума, но куда там… Молодухи были уверены в полной своей исключительности и с одинаковым презрением относились к увещеваниям родительниц, считая их отсталыми, глупыми и завистливыми.
Иные девки так впрямую и говорили. Мол, не указ вы нам. А потом, после свадьбы, впервые услышав требования мужа и примерив их на себя, со слезами вспоминали матерей. Да уж поздно. Деваться некуда, обратной дороги нет.
Марья Афанасьена в силу своего положения в долине как могла, боролась с такими порядками, но поддержки среди медведиц не находила. 'Пусть развлекутся девочки, покуда можно, — говорили ей. — Выйдут замуж, не до забав станет. Муж да хозяйство лучше нас жизни научат/
 
'Потому и уехал сыночек отсюда/ — вздохнула Марья Афанасьевна. 'Не по нраву ему такое. Не хочет Мишенька строптивицу сначала обихаживать, а после об колено ломать да порядка с уважением требовать. Оттого и ушел он от нас. И женщину себе взял человеческую. И он не вернется/ — со всей очевидностью поняла медведица. 'А это значит… Это значит../ — она неловко затопталась в сенях, не в силах принять правильное решение. Как поступить? Помочь Михайле и его избраннице или помешать? В первом случае сынок счастливым будет, но жить станет вдали от матери с отцом, забросит дела долины… 'А много ли он ими занимался? — задумалась женщина. — И захочет ли заниматься, оставшись без любимой? Не возненавидит ли не только жестокие, замшелые традиции, но и нас как их хранителей? И переживу ли я сыновнюю ненависть?' 'Нет уж, — решила она. — Не бывать такому. Помогу я Мишеньке, а там была ни была. Главное для матери — счастье детей. Другого не надобно/
Решение было принято. И так от этого стало хорошо да легко на сердце у Марьи Афанасьевны, что распрямила она плечи и заулыбалась, как улыбалась много лет назад, приведя в мир первенца, любимого своего Мишеньку, в крошечные руки которого положила свое сердце. Нет, дочь она тоже любила и даже очень сильно, но по-другому что ли. 'Не время для самокопания/ — опомнилась медведица и вошла, таки, в горницу, пора бьло поговорить об испьтаниях всерьез.
— Знаешь, Марья Афанасьевна мне понравилась, — прильнув к горячему словно печка оборотню, делилась Меланья. — Мудрая такая, понимающая, добрая. Мамой себя велела звать.
— Вот и хорошо, — обрадовался Михаила. — А то ведь волновался я, грешным делом. Аж поджилочки тряслись.
— Уж прям? — не поверила Малаша, даже приподнялась, чтобы заглянуть в любимое лицо.
— Точно тебе говорю, — потянулся за поцелуем мужчина. — Потому и потащил такую ораву с собой. Думаю, ни в жизнь Кащею да сродственничкам его не откажут в сватовстве. Не посмеют просто. Покривятся, но гонор свой поприжмут. Так и вышло. И отец доволен, и мама рада.
— А ежели не вышло бы по-твоему? — посмурнела Меланья. — Бросил бы меня?
— Глупости не говори, — у счастливого медведя даже разозлиться как следует не получилось. — Забрал бы тебя отсюда в Лукоморье да и всех делов. Жили бы как раньше, деток растили, радовались бы. Единственное, сюда хода бы не стало. Но ты, Малаша, дороже мне власти в общине.
— И ты мне всех дороже, — призналась она. — Словно нету никого вокруг. Один ты для меня, ненаглядный мой.
— Уж прям? — хитро прищурился медведь.
— Из мужиков ты единственный, хочешь побожусь? А так не одна я, конечно. Маша с Настей мне ближе сестер родных стали, трактир — домом обернулся, домовой дядькой сделался. Столько я с ними испытала. Ой… — она запнулась и прижала ладони к щекам. — Про испытания-то я тебе и не рассказала.
— Малаш, — взмолился оборотень, — в другой раз не охай так. У меня аж сердце зашлось, думал случилось что.
— Пустырничку попей, — посоветовала Меланья. — Говорят, способствует.
— Ну раз говорят, — смирился он. — Попью. А с испытаниями-то что выяснила?
— Угадали сестрички с ними. Все, по их словам, и получилось. Сперва надобно обед приготовить да не простой, а праздничный. На другой день предстоит пояс плести. Ты бусины достал?
— И бусины, и кожу, и шелк, — отчитался Михаила. — Уже передал Яге. Потрясающая женщина.
— Не то слово, — содрогнулась Малаша, вспомнив свою бытность лягушкой. — А третье испытание охотничье.
— Лось? — понятливо вздохнул Михайла, почувствовав, что слетела печать молчания. Это означало только одно: мать не стала скрьтничать и рассказала все, что знала про дурацкие испытания.
— Он самый, — нахмурилась Меланья. — Это же надо, такое испытание учудить, а? Матерому лосю рога обломать, додумались же извращенцы мохнатые.