За деньги

– Потому что у тебя проблемы. А я хочу жрать, спать и …
Он замолкает на полуслове и снова странно на меня смотрит, а я, вспоминая его разговор в машине с той девушкой, пугаюсь.
Он же не будет меня трахать? Я сейчас умру от ужаса.
– Какие… мм… проблемы? – сглатываю ком в горле.
Хаджаев трудно вздыхает, резко поднимается. Быстро идет к окну и, опершись о металлическую перекладину, смотрит на ночной город.
– Какие проблемы? И зачем это вам? – повторяю, обнимая себя руками. – Вы хотите меня выкупить?
Мужской хохот разрезает пространство и обжигает брезгливостью.
– Еще я всяким пидарасам не платил, – уничижительно произносит Амир.
Дальше он, обернувшись, беглым взглядом проходится по моему телу и добавляет:
– И я не трахаюсь со вчерашними детьми.
– А как же Ая?
– Кто?
– Ая. Подруга моя, с которой вы ушли в тот вечер. Помните?
Амир поочередно снимает запонки. Небрежно кидает их к часам.
– Ты что-то путаешь. Твоя девочка в тот вечер уехала с моим израильским партнером. Если бы не он – меня бы на той вечеринке не было.
Вспоминаю мужчину с липким взглядом, который был с ними третьим.
– Но как? Вы же передали мне ремень, – киваю на сумку, которую притащила с собой из машины. – И цветы Ае отправили…
– Ты в уме? – Хаджаев злится. – Цветы? Шлюхе? Фильмов про «Красотку» пересмотрела, деревенщина?
Снова проглатываю оскорбление.
Ты сейчас не в том положении, Злата, чтобы отвечать такому, как он. Там, на улице, рядом были люди: прохожие, сотрудники отеля. Здесь – никого.
– Можешь помыться там, – кивает он вглубь небольшого коридора. – Потом обсудим, что с тобой делать.
Хочется дальше ему возражать, но помыться сейчас реально важнее. Колючая ткань больно впивается в грязную кожу.
Найдя ванную комнату, быстро скидываю вещи и прохожу в душ. Непроизвольно улыбаюсь тому, что в «Хилтоне», слава богу, хороший напор воды. Не то что в наших апартаментах. И снова расстраиваюсь.
О каких проблемах говорил Амир? Не будет же Рубен меня убивать из-за долга?
В настенном шкафу нахожу свернутый квадратом махровый халат, поэтому заворачиваюсь в него, а вещи свои стираю. Еще минут десять разглядываю миллион баночек и бутылочек, расставленных на тумбе рядом с умывальником.
Половина косметики корейская, но есть и селективная. Понимая, что шанса больше не будет, аккуратно втираю в кожу ночной крем «Живанши», ожидая мгновенного эффекта. Должны ведь как-то десять тысяч за него оправдываться?
Не дождавшись чуда, убираю на место банку с кремом и расчесываю волосы предварительно смоченной щеткой. Вообще, я чужим пользоваться не люблю, но от педикулеза еще никто не умирал, а вот нечесаной перед Хаджаевым ходить как-то неудобно.
Как только возвращаюсь в гостиную, замираю от страха.
Амир тоже принял душ. И он тоже в халате.
Разглядываю стройные ноги, покрытые короткими черными волосками.
– Если хочешь – ешь, – говорит он равнодушно.
Сам за стол усаживается. Я иду к стулу напротив.
– Паспорт у тебя с собой? – спрашивает Амир, пока я выбираю с чем бы сделать себе сэндвич.
– Да.
Мотаю головой и поправляю халат, соскальзывающий с одного плеча.
– Отправлю тебя в Россию, – произносит он. – Завтра.
В моей душе, с одной стороны, бесконечное облегчение, а с другой – колкое разочарование. Что я буду делать? Куда пойду?
Мне шмотки нужны. Без них я все та же Пьянковская Златка буду, а не инстаблогер, как мечтала.
– Зачем вам это надо? – удивляюсь.
Я понравилась ему, что ли?
– Не придумывай ерунды, – осекает он зло, будто бы читая мои мысли. – Я всегда мыслю наперед. Когда ты пропадешь, а ты пропадешь… еврейский шлюховоз не простит тебе твоих гастролей. Вот когда это случится, мамка с папкой наверняка будут тебя искать. Не хочу, чтобы ко мне пришла полиция. Отельные камеры зафиксировали, с кем именно ты отбыла.
– Спасибо… вам, – опускаю голову понуро. – Но меня никто искать не будет…
Произношу и думаю, что я, конечно, реально дура. Такое говорить человеку, от которого зависит моя жизнь и девственность. Еще пароль от «Госуслуг» ему назови, Златка.
  
Амиру, кажется, на мои дела вообще фиолетово. Он аппетитно уплетает стейк и запивает его вином. Я продолжаю тихонько жевать и рассматривать его поближе.
Татуировки, конечно, я бы свела. Особенно на руках. У нас в деревне с такими даже грузчиками не берут. В вырезе халата на груди тоже виднеется обильная растительность. Раньше мне казалось это ужасным, а сейчас не отталкивает.
Заметив, что Хаджаев смотрит на меня, резко опускаю взгляд и ем сэндвич.
В целом чувствую себя неплохо. От волос приятно пахнет дорогущим кондиционером, халат очень мягкий и удобный, еда вкусная.
Ладно уж. Домой поеду, там что-нибудь придумаю.
– В России тоже проституцией промышлять будешь? – спрашивает вдруг Амир строго.
Устало растирает глаза. Отставляет пустую тарелку и складывает руки на столе.
– Я не проститутка, – сжав зубы, выплевываю.
Реально достал. Думает, накормил и можно издеваться?
Хаджаев, будто бы не поверив, качает головой и ругается под нос на каком-то языке, далеком от русского. Слава богу, я такого не знаю.
– Тебе нужна помощь, девочка. Половина решения проблемы состоит в ее осознании. А ты не хочешь осознавать правды. Это чревато тем, что в Москве ты продолжишь этот путь.
– Какой правды? – закатываю глаза. – Ну сколько можно?
– Ты приехала сюда работать. Живешь в апартаментах со шлюхами, а твой менеджер – сутенер. Вот она – правда.
– Я ни с кем не спала!
– Вопрос времени и денег…
– Я бы ни за что не стала, – дышу часто. Обида изнутри режет. Аж слезы наворачиваются.
– Вопрос времени и денег…
Качаю головой и облизываю пересохшие губы.
– Мне три тысячи долларов Рубик предлагал, – сообщаю гордо. – Я отказалась.
– Он заработать на тебе хотел, безмозглая, – он снова злится. – И наебать. Реальная стоимость около десятки.
– Десять тысяч? – округляю глаза.
Я ведь не Карди Би какая-нибудь. За что столько?
– А что, если я предложу тебе двадцать?
Таращусь на Амира. Сначала возмущенно и воинственно, но потихоньку внутри меня колючей стеной вырастает сомнение.
Двадцать тысяч… Даже если учесть постоянно болтающийся туда-сюда курс, в рублях это почти миллион восемьсот.
Миллион. Восемьсот.
Твою мать. Почти два…
Мне даже сравнить эту сумму не с чем. Наш дом вместе со всем хозяйством в хлеву тысяч пятьсот всего стоит. Отцовская «семерка» даже на металлоломе больше десяти тысяч рублей не соберет.
А тут всего за ночь – один миллион восемьсот тысяч рублей. Хм…
– О чем ты сейчас думаешь? – грубо спрашивает Хаджаев, одним своим тоном заставляя поднять глаза на него.
– Я…?
– Ты, – кивает он.
В черных глазах улавливаю смех. И презрение. Снова презрение.
Вспыхиваю и, наверное, краснею, как вареный рак.
Он все понял. Понял, что я считала деньги…
Я ДУМАЛА, черт возьми. Реально думала, а не продаться ли ему за эти деньжищи?
– Уже не так уверена, Киса? Ну и ну… – усмехается он, поднимаясь и кидая на стол салфетку. Поправляет полы халата на мощном теле. – Вопрос времени и денег, я же тебе говорил. Можешь постелить себе здесь, в гостиной.
 
Глава 11. Злата
 
– Ну ты куда пропала, Корзинка? – спрашивает мама.
– Заработалась, мам…
Закусив губу, очень хочу не расплакаться и даже получается.
– Домой-то когда? Папка вчера сказал: погуляла и хватит. Он тебе место выбил у себя на фабрике, в охране. Работа непыльная. Сутки через двое. За смену тыщу восемьсот плотят.
Тысяча восемьсот. Рублей. Не долларов. В Пьянково доллары только в виде закладок для книг видели. И те из «Банка приколов».
Это ведь… всего восемнадцать тысяч в месяц. Здесь, в одном из самых фешенебельных отелей Дубая, эта сумма кажется насмешкой сильных мира сего над нами, бедными. Вчерашний ужин Хаджаева дороже стоил, ей-богу.