Некровные узы (СИ)

— Инга, выпьешь с нами чаю? — осторожно спрашивает у меня Ваня.
Я стискиваю зубы. Я не хочу сидеть с Аллой за одним столом. Я бы предпочла уйти в комнату. Но только ради Вани выдавливаю из себя:
— Да, спасибо.
Я пересаживаюсь за стол. Пока Ваня готовит чай, я рассматриваю свои ногти. На Аллу демонстративно не смотрю. А вот она не спускает с меня глаз. Мне кажется, Алла даже дышать перестала. Она сейчас прожжет во мне дыру. Боже, до чего же противный и едкий у нее взгляд. Как будто в душу смотрит.
  
Наконец-то Ваня разливает всем по кружкам чай, ставит на стол пирожные и садится рядом со мной.
Нелепость ситуации зашкаливает.
— Я приехала поговорить с тобой, — не притронувшись к кружке, Алла обращается ко мне.
Я вынуждена поднять на нее лицо. Моя биологическая мать сейчас выглядит чуть мягче, чем обычно. Нет вот этой жестокости в глазах, которую я видела раньше.
— О чем? О том, что я с Иваном из-за его денег?
Ваня начинает нервно кашлять. Я рассказала ему, для чего Алла приходила в прошлый раз. Ваня попросил меня не брать это в голову.
— Нет.
— А о чем тогда?
— О том, как двадцать четыре года назад я родила дочку.
Меня простреливает молнией. Я хватаюсь пальцами за край стола и почти вонзаю в него ногти. Сердце быстро затарахтело.
— Мне это неинтересно.
— А ты все равно послушай. Очевидно, ты не знаешь правды.
Горло стягивает колючей проволокой. Ваня опускает ладонь мне на колено и как бы дает понять: не бойся, я с тобой. А когда Ваня рядом, мне правда ничего не страшно.
— Двадцать шесть лет назад, — не дожидаясь от меня реакции, Алла начинает рассказ, — я окончила экономический факультет и устроилась бухгалтером в одну небольшую компанию. Руководителем там был молодой красивый мужчина. Я сразу влюбилась в него. Вот только он был женат, но все время рассказывал мне, как ему плохо живется с женой, что они вот-вот разведутся. Ну, типичная лапша на уши от женатого мужчины, который захотел гульнуть на стороне. Я верила. У нас закрутился бурный роман, он повысил меня до главного бухгалтера и сразу стал просить как-нибудь так сделать, чтобы платить поменьше налогов. Я наивная влюбленная дурочка подделала налоговую отчетность. Так как опыта в таких делах у меня не было, мой обман быстро раскрылся. В компанию пришла налоговая проверка, завели уголовное дело, а меня как главбуха отправили в сизо.
Алла делает паузу. Ни она, ни Ваня к чаю не притрагиваются. А вот я делаю быстрый нервный глоток и тут же об этом жалею. Кипяток обжигает язык и огненным комком проваливается по пищеводу в желудок.
Я не понимаю, для чего Алла все это мне рассказывает. Мне нет никакого дела до ее биографии.
— Начальник вышел сухим из воды, дал взяток, кому надо, и всех собак повесили на меня. В сизо я узнала о том, что беременна.
А вот теперь по позвоночнику пробегает неприятный холодок. В поисках защиты я смотрю на Ваню. Он накрывает мою заледеневшую руку своей.
— Мой возлюбленный от меня открестился, сказал, чтобы я не звонила ему и не беспокоила его. У него жена, семья, дети, и до моих проблем ему нет никакого дела. На седьмом месяце беременности меня приговорила к четырем с половиной годам среднего режима и этапировали в колонию на Урале.
Меня начинает бить озноб. Мысли хаотично жужжат в голове. Теперь я сама вцепляюсь пальцами в ладонь Вани и растерянно гляжу на него. Иван также ошеломлен рассказом Аллы, как и я.
— Моя мама поехала следом за мной и сняла в городе квартиру. Мы решили, что я рожу ребенка, и мама сразу его заберет. Несмотря на все обстоятельства и предательство отца моего ребенка, я очень любила своего малыша и ждала его. Несмотря ни на что, это был желанный и любимый ребенок.
Я замечаю, как до этого сухой и спокойный голос Аллы надламывается, а ее глаза становятся чуть влажными.
— Роды у меня начались на три недели раньше срока. Я не смогла родить в тюремной больнице, потому что гинеколог отсутствовал. Не помню уже, почему. Меня повезли под конвоем в городской роддом. Там я родила девочку. Мне даже не дали подержать ее на руках. Акушерка только приложила ее к моей груди на несколько минут. После этого девочку унесли, а меня повезли обратно в тюрьму. Моя дочка должна была остаться в роддоме на несколько дней, пока я не свяжусь со своей мамой, чтобы она ее забрала. Но связаться с мамой не получилось. Она умерла за день до родов. Мой адвокат обнаружил ее тело на кухне съемной квартиры. Маму разбил сердечный приступ.
Мне отчаянно не хватает воздуха. Я делаю глубокие вдохи, но такое ощущение, что кислород в комнате заканчивается. Начинает кружиться голова. Комната крутится передо мной, как в центрифуге. Я хватаюсь обеими руками за горячую кружку чая. У меня ледяные ладони, как будто я стою голая на тридцатиградусном морозе.
— Встал вопрос, что делать с моей дочкой. Забрать ее в колонию я не могла, тогда не было условий для содержания заключенных с детьми. Сейчас, насколько я знаю, почти в каждой женской колонии такие условия уже есть. Но двадцать пять лет назад их не было. По крайней мере в той колонии, в которой я сидела. Может, в каких-то других такие условия были, не знаю.
Я делаю еще глоток чая. На этот раз маленький и осторожный. Но меня так знобит, что кипяток приходится кстати.
— Меня вызвала начальница тюрьмы и сказала, что мою дочку должен кто-то забрать. А забрать ее никто не мог, потому что папа сначала занимался транспортировкой маминого тела в Москву, а потом с горя начал пить. Единственным выходом было отправить мою дочку в дом малютки. Но для этого мне надо было написать от нее отказную на имя главврача роддома. Начальница тюрьмы, сказала, что это чистая формальность, и эта отказная ничего не значит. По закону у роженицы, которая отказывается от ребенка в роддоме, есть полгода на то, чтобы передумать, и забрать ребенка обратно. Мне эти полгода были нужны, чтобы уговорить папу забрать мою дочку. Ну или найти других родственников, которые согласятся это сделать. Несколько месяцев я спрашивала всех родственников и знакомых, кто может на время взять мою девочку. Никто не хотел такой ответственности. А потом однажды меня вызвала начальница тюрьмы и сказала, что моя дочка умерла.
У меня внутри все опускается и скручивается в тугой узел.
— Я отсидела свои четыре с половиной года и вышла на свободу. Из колонии я отправилась сразу на кладбище и увидела могилу своей дочки. Это была классическая заброшенная могила, за которой никто не ухаживал. На покосившемся кресте было написано имя моей дочки: Олевская Мария Алексеевна. Так я двадцать четыре года жила с мыслью, что моя дочь умерла в доме малютки. Я ведь сама видела могилу. Да и зачем бы мне врали, правда? Кому нужно воровать моего ребенка?
Алла делает паузу и с глубокой грустью в холодных глаза смотрит на меня.
— А потом появилась ты, Инга. Ты очень сильно похожа на мою прабабушку. Просто одно лицо. А еще ты стала говорить про мою дочку. Про нее никто не знал, кроме моего мужа. Все это вызвало во мне подозрения. И надежду, что на самом деле моя девочка не умерла. Я полетела в тот город. Я только что вернулась. Из аэропорта сразу к вам. Знаешь, зачем я летала в твой родной город, Инга?
— Зачем?
Я сама удивляюсь тому, как звучит мой голос. Сипло.
— Я выкопала могилу своей дочки и вскрыла гроб. Он оказался пуст. У меня есть все основания полагать, что моя Маша жива. И я обязательно выясню, зачем меня так жестоко обманули. Начну с директора дома малютки. Не знаю ее фамилии, помню только имя: Галина Ивановна. Я один раз разговаривала с ней по телефону, хотела спросить, как дела у моей Машеньки, все ли у нее хорошо. В разговоре я изо всех старалась убедить Галину Ивановну, что у моей дочки хорошая генетика и наследственность. Что я не убийца, не наркоманка и не непутевая мамаша, которая бросила своего ребенка. А что я приличная девушка, которая оступилась по неопытности, и что дочку свою я люблю. Видимо, кому-то очень понадобился ребенок с хорошей генетикой, поэтому таким жестоким образом у меня решили забрать мою дочку.