Шепот тьмы

Вдали от общежитий, кафе и аудиторий она, наконец, почувствовала себя свободной, отключив свой имплант. В их взаимном одиночестве было негласное общение, легкая тишина, которую она редко находила с кем-то еще. Она читала. Нейт слушал музыку. Они не разговаривали. Несколько раз она подумывала о том, чтобы выспросить у Нейта больше информации о стене, но это казалось ей нарушением доверия – нарушением негласного пакта, который они заключили.
Поэтому она оставила все как есть.
– Алло? – Маккензи щелкнула пальцами перед ее лицом, и Делейн запоздало осознала, что не услышала ни слова из того, что сказали ее подруги. – На нас лежит моральная ответственность, Лейни, – настаивала она. – Спроси Прайса о стене.
В сумерках Делейн свернулась калачиком на мягких подушках дивана в гостиной Колтона, луна прижалась к стеклу. Колтон сидел прямо напротив нее, его длинные ноги были раскинуты по дивану, их части тела почти сплелись. Большую часть ночи она провела, делая вид, что ничего не замечает.
– Мы с Адьей ходили в Святилище несколько недель назад. – Она заглянула в позаимствованные записи, слишком остро ощущая призрачное прикосновение его ноги к своему бедру. – Твое имя было на стене.
Колтон не поднимал глаз от своей книги.
– Я его там написал, – сказал он.
Шелест перелистываемой им страницы разносился по всему холодному дому. Прежде чем Делейн успела подумать об этом, она сказала:
– Я написала свое имя рядом с твоим.
Бездонная темнота взгляда Колтона переместилась на нее.
– Да?
– Это что-нибудь значит для тебя?
Мышцы на его челюсти напряглись.
– Я не знаю, – медленно сказал он. – А должно?
Она слишком поздно поняла, как это прозвучало. Будто она студентка младших курсов, влюбленная в него. Тоскующая и любвеобильная, вырезающая свои инициалы на стволе дерева. Записывая его имя в тетрадь. Огонь запылал на ее щеках.
– Просто Нейт сказал, что стена – это что-то вроде списка мертвецов, – поспешила сказать она. – Это невероятно пугающая мысль, и я не была уверена, есть ли реальная причина, по которой вы все написали там свои имена. Может быть, это что-то вроде братства?
Она была так близка к тому, чтобы начать бредить, и отчаянно желала, чтобы этот разговор был стерт из памяти обоих.
Сидя на диване, Колтон не шевелился.
– Нейт Шиллер?
– Да. Ты его знаешь?
– Мы были друзьями, – сказал он. Затем добавил: – Тебе не следует с ним разговаривать.
Она убрала ноги, свесив их вниз к полу.
– Почему?
– Во-первых, – сказал он, повторяя ее движения, – этот парень в двух шагах от того, чтобы начать рассказывать о плоской Земле. Он считает, что все вокруг заговор.
– Так, значит, ты говоришь, что он ошибается, – надавила Делейн. – И вы все не делали ставки на то, кто может оказаться трупом?
– Я говорю, что не думаю, что тебе стоит проводить с ним время. – Колтон прижал тыльные стороны ладоней к глазам.
Подгоняемая вспышкой негодования, Делейн поднялась с дивана. Колтон сделал то же самое, возвышаясь над ней в свете ламп гостиной.
– Ты должен был помогать мне с уроками, – выдохнула она, – а не управлять моей личной жизнью.
– Я не пытаюсь ничем управлять, – возразил он. – Я просто даю тебе дружеский совет.
– Совет? – Ее голос поднялся на октаву. – Отлично. Ну тогда давай я его выслушаю.
Колтон заколебался, в горле у него запершило.
– Нейт Шиллер не тот, кому следует доверять, – сказал он наконец, медленно выбирая слова. – Он опасен.
  
14
 
Когда Колтон вернулся домой после того, как провалился под лед, мать назвала его противоестественным.
Противоестественно, что маленький мальчик провел несколько ночей один в зимнем лесу и вернулся обратно живым и невредимым. Неестественно то, что он весь день молча смотрел перед собой. Неестественно то, как он просидел всю ночь и не заснул.
Она уехала, оставив Колтона горничной и няне, в доме, заставленном коробками. Несколько недель он сидел один в своей комнате и судорожно стирал холод с кожи. Закутавшись в одеяло, мальчик дрожал так сильно, что стучали зубы. По утрам он смотрел мультфильмы. Вечером он читал. В промежутках наблюдал за письмами от адвокатов по бракоразводным процессам, лежащими на кухонном столе.
 
Однажды субботним утром, когда тишина стала слишком напряженной, он сделал себе сэндвич с арахисовым маслом и картофельными чипсами на ржаном хлебе и отправился на кладбище. Одинокий маленький мальчик на заднем сиденье одинокого желтого такси, задыхающийся от запаха сигаретного дыма.
Апрельский день был светлым и ярким, и он плакал на земле, под которой был похоронен его брат. Шайба, которую он взял с собой, прислонена к надгробию Лиама, на фоне пучка желтых астр. Его сэндвич, надкушенный дважды, лежал забытый в траве. В груди сохранялось ощущение пустоты. Между ребрами исчезла жизненно важная часть. Никогда в жизни он не чувствовал себя так горестно.
За двадцать один год жизни на земле он понял, что был человеком, от которого все уходили. И все же здесь была Лейн. Она стояла в его доме. В его мавзолее молодости. В его ковчеге призраков. Ее мир был миром утренних кофеен и поздних библиотечных вечеров. Теплый, структурированный и яркий. Ей было слишком холодно здесь, в этом пустом доме с пустыми стенами и пустым мальчиком.
Он не ожидал, что она вернется. Не после прошлой ночи. Не после того, как они все закончили. Но она стояла здесь, ее лавандовые волосы были собраны в пучок. На стене отцовского кабинета распахнула широкие, калейдоскопические крылья бабочка.
Впервые за долгое время дом не казался могилой.
– Я сама себя впустила, – сказала она, когда он продолжал стоять в дверях. – Надеюсь, это не страшно.
Под ее левым глазом было пятнышко золота. Красное пятнышко на переносице. Он не мог придумать ничего более подходящего.
– Все в порядке. – Он сжал пальцы до хруста в костяшках. – Не каждый день кто-то вламывается в твой дом, чтобы нарисовать бабочек на стене.
– Я не вламывалась, – запротестовала она. – Ты сказал мне, что у меня есть действующее приглашение.
Он подпер плечом дверной косяк.
– Неужели я это сказал?
Она исказила лицо в ответ, соскребая излишки краски с лотка.
– Да. Я решила сделать тебе сюрприз. Посчитала, что это подходящая комната, – на прошлой неделе я видела все принадлежности, сложенные за дверью.
В его кармане зазвонил телефон, уже в третий раз за час. Он не обратил на него внимания, слишком занятый разглядыванием золотых, красных и коричневых цветов, заливающих пространство, где висели похвальные грамоты его отца в рамочках.
Все остальные ушли и не вернулись. Но Лейн вернулась.
С кисточкой в руке Лейн начала ерзать в тишине.
– Если это совсем не то, что ты хотел, – сказала она, – ну, в таком случае я могу перекрасить.
– Это идеально, – заверил он ее. – Я не хочу, чтобы ты что-то меняла.
Она отступила назад и осмотрела свою работу, положив руки на бедра. Брызги краски капали на ткань. Молча он присоединился к ней у стены. Долгое время они стояли бок о бок в свете желтой малярной лампы, не разговаривая. Колтон изучал бабочку и думал о метаморфозах. О медленном погружении под воду, холодную и окутывающую, и возвращении обратно в виде чего-то нового. Чего-то странного.
Чего-то, что родная мать могла бы оставить в прошлом.
– Прости меня за вчерашний вечер, – сказала Лейн, ее голос был приятным вторжением в его мысли. – Мне кажется, что я, возможно, слишком остро отреагировала.
– Не беспокойся об этом. Я перегнул палку. – Он не упомянул Шиллера, хотя ему отчаянно хотелось спросить, видела ли она его снова.
– Это не так. – Лейн опустилась на колени и взяла вторую кисть. – Ты сказал, что раньше вы с Нейтом были близки. Вы поссорились?
Такой вопрос сразу насторожил его.