Шепот тьмы

Мысль о том, что Колтона Прайса может вообще не быть дома, подтолкнула ее к движению. Она постучит, он не ответит, и тогда Лейн уедет тем же путем, каким приехала: пешком, в панике на поезде, в вонючей жаре. У нее будет более чем достаточно сил, чтобы оставаться в ярости на него в течение нескольких дней.
Она поднялась на крыльцо и трижды постучала в дверь. В ответ на ее стук воцарилась тишина.
Она прислонилась к двери, чтобы лучше слышать – это было привычное поведение, но она не могла услышать ничего за деревом, даже если бы и постаралась, – и постучала снова. И снова дверь осталась закрытой. В доме было темно и тихо, как в могиле.
Только Делейн собралась постучать в третий раз, как дверь резко распахнулась. Она расширилась лишь на небольшую часть – ровно настолько, чтобы Колтон смог протиснуться в щель. Он был одет в белую кофту и джинсы, на ногах – носки. Его глаза были настороженными, челюсть неоправданно напряжена, как будто она без предупреждения появилась на пороге его дома, а не пришла по приглашению.
– Я здесь, – сказала она немного возмущенно.
– Я вижу. – Он не пригласил ее войти. На улице за ее спиной пронеслась машина, окна вспыхнули в свете фонарей.
– Ты собираешься заставить меня простоять здесь весь вечер?
– Конечно, нет, – сказал он. Затем добавил: – Да. Вообще-то, да – сегодняшний вечер мне не подходит».
– О. – Удивление сменилось раздражением. – Ты серьезно.
– Я бы хотел, чтобы это было не так, – сказал он, прислонившись виском к краю двери.
Еще одна машина проскользнула мимо, визжа колесами. Ее раздражение переросло в первые зачатки гнева. Стараясь сохранить ровный голос, она сказала:
– Я проделала весь этот длинный путь по твоему желанию.
– Поверь мне, – начал он, – я прекрасно это понимаю. Я…
Она подняла руку, чтобы заставить его замолчать.
– Я не хочу показаться грубой, но мне ни за что не проделать весь путь обратно в общежитие, не зайдя хотя бы в туалет, поэтому мне нужно, чтобы ты открыл дверь и впустил меня.
К ее удивлению, он сразу же потянул дверь на себя, движение было рефлекторным. Как будто она ударила по его сухожилию молотком, и он дернулся в ответ.
Из прихожей хлынула темнота. Колтон прижался к раме, его костяшки пальцев побелели, а взгляд был обвиняющим – как будто она сама толкнула дверь.
– Хорошо. – Ее дерзость сдулась, как воздушный шарик. – Я не ожидала, что ты так поступишь.
Он угрожающе молчал в ответ. Неуверенно, на цыпочках, она переступила порог, стараясь держаться от него так далеко, как только могла. Она не успела сделать и полшага, как остановилась. Просторный зал был тускло освещен, на белых стенах плясали отблески дюжины мерцающих свечей, медленно таявших на деревянной скамье в холле.
Это было прекрасно. Это было изысканно. И, как она отметила с быстро нарастающим ужасом, ужасно романтично. Дверь с щелчком закрылась, и она обернулась к Колтону: он стоял в нескольких футах перед ней, длинные пальцы были переплетены на его макушке. Черты лица, освещенные снизу, были суровыми и страдальческими, как на иконе.
– Что это? – указала она рукой на алтарь.
– Долгая история, – мрачно ответил он.
– Ты… – Она запнулась и нахмурилась, глядя на трещащее пламя. – Это какой-то жест?
Взгляд, которым Колтон одарил ее, был глубоко страдальческим.
– Что за жест?
– Ну, знаешь, – сказала она. – Жест.
В глазах Колтона расширились зрачки, и он сжал пальцы перед губами, набираясь терпения.
– Я не подкатываю к тебе, Уэнздей.
Его ответ нанес сокрушительный удар. Униженная, она ругала себя за то, что вообще заговорила об этом. Ей следовало молчать. Ей следовало проигнорировать свечи. А еще лучше, ей следовало остаться в кампусе, где было тепло и хорошо освещено и где не было Колтона Прайса.
Притворившись равнодушной, она спросила:
– Ты собираешься вызвать демона?
– Нет, – в его голосе послышались нотки раздражения.
– Проводишь спиритический сеанс?
– Нет, – повторил он.
– Ты все свои занятия проводишь в темноте?
 
– Господи. – Его глаза были слишком черными, черты лица слишком резкими. В церковном мерцании холла он выглядел почти античным. – Если я скажу «да», ты оставишь это в прошлом?
– Конечно, – сказала она, осознавая, что он смотрит на нее. – Я отпущу это.
– Замечательно. – Он направился вперед, маня ее за собой. – Давай приступим к работе. Сегодня утром в кафе я видел твои записи по расчетам. Думаю, мы начнем с них.
Колтон оказался таким же прекрасным репетитором, как и помощником преподавателя. Его записи были образцом трудолюбия. Все предметы были скрупулезно помечены, страницы аккуратно пронумерованы, каждая тетрадь упорядочена по алфавиту и цвету до уровня помешательства. Каждый вечер они уединялись и занимались до глубокой ночи, перебирая его папки, достойные стенографистки, пока ей не удавалось заполнить значительные пробелы в своих тетрадях всем, что было в его.
Ночь за ночью знания начинали становиться на свои места. Незаконченные мысли приобретали конкретные очертания. Неработающие формулы становились решаемыми уравнениями. Неправильно написанные слова превращались в разборчивую латынь. За широким окном гостиной Прайса мир менялся. Листья на старых кленах стали хрупкими и потемнели до цвета крови. В воздухе повеяло прохладой, от которой невозможно было избавиться, ветер стал превращаться в стрелы, достаточно острые, чтобы заставить стекла дребезжать.
После той первой ночи свет не выключался. Колтон не выпускал Делейн из кухни и гостиной, никогда не позволяя ей углубляться дальше в дом. В оживленном коридоре колониальной эпохи все двери оставались наглухо закрытыми. Никто не приходил. Никто не уходил. Не было никаких признаков того, что здесь вообще кто-то жил, кроме темно-синей куртки маленького мальчика, которая висела на вешалке в прихожей.
– У тебя есть младший брат? – спросила она однажды вечером, когда они сидели плечом к плечу у кухонного стола и листали его конспекты по латыни.
– Нет, – ответил он и протянул ей листок со спряжениями. Она не стала продолжать, была застигнута врасплох ледяными нотками в его голосе, чтобы поинтересоваться дальше.
Было начало октября, промозглое послеобеденное время, когда она наконец сломалась под непрекращающимся давлением Маккензи.
– Ты должна спросить Прайса о стене. – Ее соседка по этажу лежала, раскинувшись на одеяле, как морская звезда, и соскабливала лак с ногтей. – Каждый день, когда ты этого не делаешь, страдает Адья.
– Адья в порядке, – сказала Адья, ее черты лица были подсвечены голубым светом от ноутбука. – У меня не было никаких блоков уже несколько недель. Кто бы там ни был, сейчас блока нет.
– Потому что он мертв, – парировала Маккензи. – Возможно, разлагается где-нибудь в канаве. И мы можем быть единственными, кто его видел. Мы должны сосредоточиться на этом на сто процентов.
Адья закрыла свой ноутбук.
– Мы даже не знаем, было ли то, что я видела, реальным.
– Вот именно. – Делейн сдвинула ноги Маккензи с края ее кровати. – К тому же мне кажется, что мы должны сосредоточиться на переходе из одного мира в другой. У нас осталась всего неделя до пробных испытаний.
Она не рассказала им, что довольно часто возвращалась в Святилище. Иногда оно было пустым, и она проводила перерывы между занятиями, наслаждаясь блаженством полной тишины. Чаще всего там находился Нейт Шиллер, в капюшоне и с наушниками в ушах, барабанящий в воздухе под песню, которую она не могла расслышать.
– Это место для медитации, – объявил он в первый раз, когда она вернулась, неся коричневый бумажный пакет с получерствыми пирожными. – Если ты собираешься сделать его своим местом тусовки, тебе нужно соблюдать правила внутреннего распорядка. Во-первых, делиться своими закусками. Во-вторых, соблюдать полную и абсолютную тишину.
– Я тебя опередила, – сказала она и положила тыквенный кекс на стол с поддоном между ними.