Полночная чума

— Рейхсфюрер, скажите ему остальное, — произнес Каммлер. Он стоял почти вплотную к Волленштейну, и тот не знал, куда деваться от отвратительной смеси запахов — табачного дыма и чеснока.
— Это уже сложнее, — ответил Гиммлер и еще плотнее запахнул пальто. — Доктор, в этом жутком месте вы сотворили чудеса. Но в этих условиях мы не сможем произвести этих ваших «могильщиков» в большом количестве. Кроме того, ваш гений — это не гений администратора.
  
И тогда до Волленштейна дошло: «Каммлер задумал украсть у меня мое детище! Он решил прибрать его к рукам»!
— Неправда, — возразил он. — Все, что вы здесь видите, существует лишь благодаря мне.
— Ваш талант лежит в иной области, а отнюдь не в том, чтобы следить за производством, — изрек Гиммлер. — Я найду для вас другое занятие.
— Но вы не можете отнять у меня мою лабораторию! Я проработал… Я отдал ей годы! Я не позволю вам ее у меня украсть! — воскликнул в бешенстве Волленштейн.
— У меня и в мыслях нет что-то у вас красть, — едва слышно возразил Гиммлер, как бы противопоставляя свой шепот крику собеседника. — Начнем с того, что эта лаборатория не ваша.
— Неправда, — произнес Волленштейн, на этот раз убитым тоном. — Она моя.
— Здесь все принадлежит фюреру, — ответил Гиммлер. — И таково мое желание.
— Прошу вас, не отнимайте ее у меня!
— Извините, доктор, но это уже решенный вопрос.
Волленштейн схватил Гиммлера за рукав. И тотчас понял, что совершил ошибку.
— Не прикасайтесь ко мне, герр доктор. Слышите! Не смейте этого делать! — воскликнул Гиммлер и брезгливо отшатнулся от него. — Не хватало еще, чтобы эти ваши «могильщики» перепрыгнули на меня.
— Письмо, рейхсфюрер, — напомнил Каммлер.
— Я хочу, чтобы вы вернули мне письмо, — сказал Гиммлер Волленштейну.
— Письмо?
— Потому что в противном случае вы можете не устоять перед соблазном и совершите какую-нибудь глупость, — пояснил Гиммлер. — Итак, письмо. Прошу вас, верните его.
Волленштейн нехотя сунул руку в карман мундира и, вытащив кожаный бумажник, который всегда держал при себе, извлек из него тонкий листок бумаги. Прочесть, что на нем написано, в темноте было невозможно. С другой стороны, он уже давно выучил его содержание наизусть. Вверху посередине красовались, невидимые глазу сейчас, выдавленные в бумаге орел и свастика. Волленштейн нащупал их пальцем. Под орлом было напечатано одно-единственное предложение: «Оказывать штурмбаннфюреру доктору Волленштейну всяческое содействие».
Ниже подпись, с легким наклоном вправо, линия под ней, наоборот, тянется влево. Еще ниже отпечатано на машинке: Генрих Гиммлер. Рейхсфюрер СС, имперский министр внутренних дел.
Гиммлер вырвал письмо из рук Волленштейна, затем пальцем поманил Каммлера. Тот вытащил из кармана зажигалку, чиркнул ею и поднес язычок пламени к уголку листка бумаги. Рейхсфюрер наклонил листок, чтобы пламя могло вскарабкаться выше, и, когда огонь подобрался к его пальцам, уронил листок в траву.
— Так будет лучше, — сказал он и, посмотрев себе под ноги, втоптал сожженный лист в землю. — Итак, пять дней, — подвел он итог, поднимая глаза. — После чего мы переводим вашу лабораторию в Миттельверк, где она будет находиться под зорким оком обергруппенфюрера.
Когда Аликс сказала Фрэнку, что до берега уже недалеко — километра два-три, — он в свою очередь что-то сказал матросу за рулем катера. Тот моментально протянул руку вниз и нащупал мотор. Еще одно движение руки, и Аликс почувствовала, как катер снова подался вперед. Матрос еще что-то сделал, и Фрэнк пояснил ей, что это он включил специальный бесшумный мотор, который поможет им подойти как можно ближе к берегу.
Аликс знала, где они сейчас находятся. Они с отцом частенько рыбачили здесь. До того, как боши запретили им ловить рыбу после захода солнца, они выходили в море в кромешной тьме как минимум сотню раз. В лунном свете не составляло труда отыскать нужный участок берега. Аликс втянула воздух и уловила запах дома — запах земли, коровьих лепешек, сочной летней листвы.
Фрэнк всю дорогу просидел рядом с ней на мостике, переводил ей на французский слова матроса, ему — на английский ее слова.
Джунипер ушел на корму катера и оставался там в течение всего этого времени.
Господи, и как только ее угораздило влюбиться в такого типа!
Три недели назад он постучал в дверь ее дома и прошептал дурацкий пароль «Прожектор», после чего спросил Бутона, который возглавлял ячейку Armée Secrete в Порт-ан-Бессене. Джунипер пересек пролив по заданию англичан и искал нечто необычное. И для этого ему требовалась помощь. Именно по этой причине радиопередатчик, спрятанный в подполе ее дома, стуком морзянки возвестил о нем за неделю до его прибытия. «Бутон — это я», — сказала она ему, и было видно, что он ошарашен, если ей память не изменяет, в первый и последний раз. Позади него стоял какой-то старик и еще один молодой парень, такой тощий и осунувшийся, как будто у него был туберкулез.
Они искали какое-то странное место, что-то вроде фабрики, сказал он, но только такой, которая наверняка тщательно охраняется и вряд ли будет расположена в непосредственной близости от населенных пунктов. Ее можно узнать, сказал Прожектор, по ее неприметности. Увы, местность кишела бошами, они сидели враскорячку под каждым деревом, под каждым кустом, на каждом поле, справляя большую нужду. Их часовые дежурили на каждом перекрестке. Отыскать место, о котором поведал ей англичанин, невозможно. Стоит только попробовать, как попадешь в лапы к бошам. И тем не менее они на велосипедах объехали все места, обозначенные на карте красными кружками: небольшой лесок к востоку от Байе, холмы к югу от Кана, — и даже рискнули заглянуть на лесную просеку рядом с Исиньи-сюр-Мер. Но даже там ничего не нашли, кроме заброшенного пустого сарая плюс в сотне метров — батареи немецкой артиллерии, упрятанной под камуфляжную сетку.
И тогда он сказал ей, что она должна поспрашивать, не захворал ли кто, причем необычной болезнью. Сопровождалась ли эта хворь лихорадкой, он ей не мог точно сказать. В отдельных случаях у больных могут быть на коже гнойные шишки, черные как уголь. Необычным должно быть число заболевших, человек десять-двадцать одновременно, если не больше. Ищите случаи, когда одновременно сляжет большое число людей, сказал ей тогда Прожектор.
Она сделала все, о чем он ее просил, потому что ей нравился его смех, нравились истории, которые он ей рассказывал о стране под названием Афганистан, где женщины закрывают свои лица. А все потому, что мужчины там через каждые несколько шагов стреляют глазами во все стороны, пояснил он. О бошах он говорил с той же яростью, что и она сама. Она влюбилась в него потому, что однажды, когда они сидели рядом, его рука коснулась ее лодыжки. А еще он говорил с ней так, как разговаривал с ней Анри до того, как исчезнуть. Именно по этой причине она показала Прожектору все, о чем он ее просил, и слова богу, никто их не застукал.
А однажды она отдалась ему, прямо у себя в спальне, и в какой-то момент он не удержался и назвал ей свое настоящее имя, Джунипер. Родители спали в соседней комнате. Она потихоньку открыла ему дверь и пустила в дом. Она первой сделала шаг к сближению, чтобы показать, что он ей небезразличен. А потом он и двое других, старый и тощий, куда-то исчезли на два дня и одну ночь, а когда вернулись, у Джунипера на запястье была рана. Тощий не вернулся вообще, а старик был весь в грязи, и, глядя на него, можно было подумать, что он не задумываясь убьет любого, кто попробует ему возражать. Ни один, ни другой ни единым словом не обмолвились о том, что произошло.
Когда она переспала с англичанином во второй раз, то явно совершила ошибку. Они лежали на одеяле в яблоневом саду на краю Порт-ан-Бессена. Место довольно романтическое, зато Джунипер вел себя как механический истукан. Быстро кончил, даже не извинившись, скатился с нее и натянул брюки.
А потом и вообще взял и пропал. Единственный мужчина, с которым она спала после того, как исчез Анри. И вот теперь он снова здесь, рядом с ней, однако держится еще холоднее, чем тогда в саду. Какую же ошибку совершила она, когда рискнула ради него пересечь пролив, чтобы оказаться в Англии! Боже, какую серьезную ошибку! И вот теперь отца нет в живых. И за одно это она была готова придушить англичанина.