Прикосновение ненависти (ЛП)

— Нет, я не могу оставить ее здесь.
— А какие варианты?
— Вариантов нет. Я должен привлечь ее на нашу сторону.
Его фырканье говорит мне все, что нужно знать, но не о том, что у меня есть какие-то вопросы.
— У меня нет желания провести остаток своей жизни в ожидании этого.
— Никто не говорил, что тебе придется ждать так долго.
— Никому это не нужно, — отвечает он ровным голосом. — Такая избалованная принцесса, как она никогда не поймет.
Я скриплю зубами, делая глубокий вдох через нос. Это никак не охлаждает негодование, ярко пылающее у меня внутри.
— Ты ничего о ней не знаешь, поэтому не делай вид, что это так. Я уже начал объяснять, что произошло. Как мы оказались там, где мы есть.
— Как она это восприняла?
— Конечно, она мне посочувствовала.
Сочувствие — это одно. Желание сделать то, что должно быть сделано, — совсем другое. Погибли не ее родители. Не ее жизнь была испорчена. Она не была разлучена со своими братьями и сестрами, как я. Его голос становится громче с каждым словом, пока он почти не кричит.
Боль, которую я слышу, помогает смягчить хотя бы часть моего раздражения на него. Из всех нас он страдал больше всего.
— Я знаю, она поймет. Она всегда понимает.
— Посмотрим. — Ничего удивительного, он не питает больших надежд. Его неверие в нее заставляет меня стоять на краю, готового с головой погрузиться в ярость, порожденную разочарованием.
Мы не можем себе этого позволить.
— Ты никогда с ней не встречался, — напоминаю я ему. — Я знаю ее много лет. Дай мне неделю, и она будет на нашей стороне, готовая сделать то, что потребуется. Я уверен в этом.
— Неделю, — повторяет он, скептически приподнимая бровь.
— Семь дней. Тем временем я сделаю работу, которую обещал. К этому времени на следующей неделе все будет в порядке.
— Тебе лучше надеяться, что так и будет.
Ужас скользит по моему сердцу.
— Иначе что?
Его понимающая улыбка подтверждает то, что я уже знал.
— А как ты думаешь? Я всегда предпочитал путешествовать налегке, а твоя маленькая подружка обременяет нас.
Он заканчивает разговор, оставляя свою тонко завуалированную угрозу висеть в воздухе. Он обожает оставлять последнее слово за собой.
Мне ничего не остается, как сидеть в тишине, в комнате, освещенной только светом экрана. У меня есть работа, которую нужно сделать, и нет ни малейшей идеи о том, как выполнить то, что я обещал. Сомнение грозит зародиться в моей голове, но я вытесняю его прежде, чем оно успевает это сделать. Теперь нет места сомнениям. Я должен верить в нее, в силу преданности, в которой она клянется.
Скарлет. Пожалуйста, не подведи меня.
19
СКАРЛЕТ
Сколько себя помню, я ненавидела просыпаться в новом месте, по крайней мере, первые несколько дней. Не было ни одной вечеринки с ночевкой или семейного отпуска, когда я не просыпалась бы с сердцем, подпрыгивающим к горлу. Первая неделя в Массачусетском технологическом институте была настоящим праздником. Я оказалась не только в новой спальне, но и в совершенно при других обстоятельствах.
Должно ли это иметь значение? Не обязательно. Наверное, в своем подсознании я понимала, как далеко нахожусь от дома, и не была поклонником этой идеи.
Поэтому неудивительно, что мое сердце подскакивает к горлу в тот момент, когда я открываю глаза и обнаруживаю, что нахожусь в спальне, к которой еще не привыкла. Что меня удивляет, так это то, что я остаюсь застывшей, не в силах дышать, даже после того, как ко мне возвращаются воспоминания.
Я должна была уже расслабиться, верно? Ведь я знаю, где и с кем нахожусь. Так почему же требуется так много времени, прежде чем я могу двигаться, дышать и нормально мыслить?
Иногда я задаю себе вопросы, на которые уже знаю ответ.
Я смотрю на его половину кровати и обнаруживаю, что она пуста. Провожу рукой по подушке, она прохладная на ощупь, что говорит о том, что он уже давно.
Солнце едва взошло, наполняя комнату легким утренним светом. Наверное, он рано встает, хотя, судя по будильнику на тумбочке, мы легли далеко за полночь.
 
Не уверена, рада я или нет, что он не со мной, ведь я не знаю, в каком настроении он будет. Прошлой ночью он раскаивался, но это было тогда.
Теперь, когда я знаю, как он реагирует, когда ему задают вопросы, на которые он не хочет отвечать, я не склонна спрашивать, пострадал ли он как-то, пока скрывался. Если ему было тяжело, сомневаюсь, что он воспримет это нормально, и, скорее всего, это прозвучит как оскорбление, как бы я ни старалась сделать так, чтобы это звучало иначе. Никто не хочет слышать, что он ведет себя так, словно у него травмирована голова. От одной этой мысли меня передергивает.
Так же как и от дискомфорта в моих натертых запястий, когда я натягиваю рукава рубашки на руки, чтобы согреться.
На этом все. Никаких вопросов. Если он хочет поделиться информацией, я с радостью приму ее, но не собираюсь начинать разговор.
Не могу поверить, что я теперь думаю о нем так. Что мне нужно планировать каждый шаг. Раньше я мыслила стратегически подобным образом, но тогда меня больше интересовал поиск хитроумных способов соблазнить его, привлечь внимание и убедиться, что он не сможет отвести от меня глаз.
Чего бы я только не отдала, чтобы вернуться в те дни. Даже мучительная мысль о том, что я хочу его и понимаю, что он никогда не посмотрит на меня дважды, была лучше, чем репетиция того, что сказать, чтобы предотвратить его гнев.
Как мне вернуть нас туда, где мы были раньше?
— Доброе утро.
Срань господня. Я чуть не выпрыгиваю из кровати от неожиданного приветствия, хотя он произносит его мягким голосом. На нем только носки. Не было слышно тяжелых шагов, которые могли бы насторожить меня.
— Доброе утро, — выдыхаю я, дрожащим смехом прижимая руку к сердцу. — Черт. Нужно купить тебе колокольчик, и повесить на шею. А то здесь так тихо.
— Так и есть, правда? И внезапный шум звучит намного громче. — Он хихикает, прислоняясь к дверному косяку и засунув руки в карманы, пока я сажусь, слегка дрожа от холода. — Я пользовался плитой и включил духовку, так что скоро станет теплее. Я старался вести себя тихо, чтобы не разбудить тебя.
— Спасибо. — Поднявшись на ноги, я встаю на цыпочки, чтобы нежно поцеловать его. От того, что он с радостью принимает его, в комнате становится теплее.
Более того, он берет мое лицо в свои ладони и поглаживает щеки большими пальцами. Как он это делает? Что-то такое простое, но при этом зажигающее меня изнутри и напоминающее о том, почему он был единственным мужчиной для меня с тех пор, как я стала достаточно взрослой, чтобы впервые влюбиться. Его знакомые голубые глаза сияют любовью, по которой я так долго скучала.
Инстинкт заставляет меня желать только одного — прижаться к нему и умолять его вернуться ко мне в постель. Единственное, что не изменилось, это то, как мое тело реагирует на его близость. Я не могу это контролировать. Если он прикасается ко мне или смотрит на меня определенным образом, я теряюсь.
Однако теперь, когда я стою так близко к нему, становится очевидно, что он недостаточно выспался.
— Ты выглядишь измученным. — Я провожу рукой по его щеке, которая бледнее, чем обычно, как будто он не получает достаточно солнечного света, физических упражнений и слишком мало отдыхает.
— Я в порядке. — Он целует мою ладонь, прежде чем обнять меня за талию. — Я приготовил тебе завтрак. Я, конечно, не шеф-повар, но овсянку я готовлю как профессионал.
— Звучит идеально. — Я позволяю ему вывести меня из комнаты, обнимая его, пока мы идем к кухонному столу. Если бы только так было всегда.
Если бы только я знала, почему он постоянно переходит от одного настроения к другому.
Две миски ждут, обе наполнены дымящейся овсянкой, посыпанной изюмом.
— Я вспомнил, что ты любишь добавлять в свои блюда изюм, — говорит он.
— Люблю. Ты на все обращаешь внимание, не так ли?