Прикосновение ненависти (ЛП)

— Не слушаешься… А я, блядь, ему говорил, — ворчит он, поднимая мои руки за связанные запястья и привязывая конец веревки к каркасу кровати.
Что, черт возьми, он имеет в виду, говоря "а я, блядь, ему говорил"? Это он о Ривере?
— А что еще мне прикажешь делать? — рычит он.
Сейчас, почти так же, как я только приехала сюда, только хуже. Тогда мне было страшно, но он вел себя иначе. Разъяренный, полный ненависти.
— Ну? — он требует, обращая на меня весь жар своего взгляда. — Скажи мне. Что прикажешь с тобой делать?
— Я…я не знаю.
Испуганный стон вырывается из моего горла, когда он берет меня за подбородок и впивается пальцами.
— Ты не знаешь? А что, блядь, ты знаешь? А? На что ты вообще годишься?
Он сжимает мои щеки до тех пор, пока мои губы не сжимаются, так что я не могу ничего ответить, даже если бы имела представления о том, чего он от меня хочет. Мне не следовало давить на него так сильно. Нужно было оставить все как есть и подождать, пока он не будет готов к разговору.
— Ни на что. — Он отталкивает мою голову, прежде чем выпрямиться, его грудь вздымается, холодные глаза впиваются в меня. Я не могу спрятаться от этих глаз. Даже когда закрываю свои собственные, отворачивая голову и готовясь к тому, что будет дальше, я все еще вижу его. Он запечатлелся в моей памяти, половина его лица в тени, глаза такие пустые.
Он никогда не причинил бы мне вреда.
Сейчас он выглядит так, словно хочет этого.
Способен ли он контролировать себя?
Почему я не сдержала рот на замке?
Следующее, что я слышу — это не его тяжелое дыхание или какие-то неприятные слова. Я задерживаю дыхание в ожидании. Пожалуйста, не нарушай своего обещания.
Он этого не делает.
Я медленно выдыхаю, как можно тише, когда раздаются его шаги. Как только он выходит из комнаты, я вздрагиваю от облегчения, прежде чем мои мышцы начинают расслабляться.
К сожалению, не мои руки или запястья. Я думала, что ремень неудобный? Веревка намного хуже, она впивается в кожу. Каждое легкое движение — наказание, натирающее до тех пор, пока я не задыхаюсь от боли.
Но это ничто по сравнению с болью в моем сердце. Почему он это сделал? Зачем зашел так далеко?
Во-первых, потому что я не собиралась затыкаться. Очевидно, говорить о том, что случилось с ним в детстве — очень важно. До сих пор он ни разу не обмолвился мне об этом ни словом, не потому, что ему было все равно, а потому, что это слишком больно.
И все, что я делала — это продолжала приставать с вопросами и требовать. Фонарь горит рядом со мной, пламя танцует и подпрыгивает так, что на стенах пляшут тени. Тени, полные дурных предчувствий. Страха.
Рыдание начинает нарастать в моей груди. Я подтолкнула его к этому. Нет, оставлять меня вот так — неправильно. Но если он никогда никому не рассказывал о своем опыте, а я была первым человеком, которому он доверился, как еще он должен был реагировать?
Культ. Какого рода, интересно? Я видела слишком много шоу-расследований и прослушала много подкастов, поэтому в моей голове мгновенно всплывает ряд уродливых образов. Как я могла не слышать об этом больше? Жаль, что я не была достаточно взрослой, чтобы понять.
Еще один секрет, который хранили папа и дядя Роман. Иногда я удивляюсь, как они спят по ночам с таким грузом на плечах.
Итак, Рена и Луну забрали из секты. Никто бы не догадался об этом, встретив Луну сейчас. Она просто солнышко.
До сегодняшнего дня я бы и не поверила, что такое могло произойти с Реном. Он всегда казался таким нормальным. У него, конечно, была своя тьма, как у Кью. Даже как у меня.
Но в том, что произошло сейчас нет ничего нормального. Это ненормальная реакция.
Я не в том положении, чтобы помочь разобраться в его воспоминаниях, это уж точно. Я не опытный терапевт, и это слишком личное для меня. Я не смогу спокойно подбадривать, когда кажется, что на кону все. Его счастье, покой, наше совместное будущее.
Очевидно, с этого момента мне нужно быть спокойнее. Больше не настаивать на ответах. Я не могу снова пройти через это, но это ничто по сравнению с той болью, через которую я заставила его пройти. Я не буду настаивать на том, чем он не готов делиться. Достаточно быть здесь, с ним, только вдвоем. Все шло так хорошо, пока мы не начали разговаривать.
 
Теперь, когда мое сердце больше не колотится, как басовый барабан, я слышу его снаружи. Звучит так, будто он убирается. Кажется, он снова поставил стол на ножки, и вскоре я слышу, как он расставляет упавшие банки с холодильника. Мгновение спустя звук волочащейся по полу метлы вызывает в мыслях образ того, как он подметает.
Думаю, это лучше, чем Рен, который хватается за нож из ящика стола и начинает резать меня на куски.
Хотя я не могу представить, что он когда-нибудь сделает что-то подобное. Мое сердце не позволяет думать об этом, даже лежа здесь с онемевшими руками. Рен не причинил бы мне вреда. Он любит меня. Посмотрите, сколько усилий он приложил, чтобы привезти меня сюда.
Я даже не знаю, о чем сейчас думаю.
Знаю только, что мне чертовски больно, когда я пытаюсь освободиться, потирая запястья друг о друга, выкручивая их так сильно, как только могу. Чем сильнее я сопротивляюсь, тем туже и глубже впивается веревка. Я пораню кожу, если не буду осторожна.
Что мне теперь делать? Как мне выбраться из этого? Как достучаться до него — не только ради себя, но и ради него самого? Даже больше ради него, если подумать. Мне нужно вернуть его из темного места, в которое я его отправила. Я должна сделать его жизнь лучше, верно?
Пока что у меня это не очень получается.
Шум за пределами спальни в конце концов стихает. Черт. Что теперь будет? Только когда каркас кровати начинает дрожать, я понимаю, что меня трясет.
Что он собирается делать?
Как мне убедить его остановиться?
Его ноги тяжело опускаются на пол, звук становится громче, чем ближе он подходит. Я сжимаю губы, превращая всхлип в сдавленный писк. Мой подбородок дрожит, прежде чем слезы начинают катиться по щекам, впитываясь в мои и без того влажные волосы.
Это же Рен. Почему я так плачу из-за него?
Потому что понятия не имею, на что он способен. Не могу поверить, что у меня такие мысли о нем.
Я вздрагиваю, подползая ближе к стене, когда он входит в комнату. Холодное выражение его лица и отсутствие света в глазах заставляют мое тело застыть, а сердце остановиться. Когда он тянется ко мне, я крепко зажмуриваю глаза, готовясь к тому, что будет дальше.
Пожалуйста, не делай мне больно. Помни, ты любишь меня.
Только после того, как он ослабляет узел, удерживающий меня на месте, я могу выдохнуть, хотя его бесцеремонные, эффективные манеры не вселяют в меня особой надежды. Как будто он выполняет рутинную работу, которую предпочел бы, чтобы ему не поручали, и хочет побыстрее покончить с ней. Если бы не знала его лучше, я бы подумала, что он предпочел бы оставить меня в таком состоянии.
Не говоря ни слова, он снова выходит из комнаты, прихватив с собой веревку. Тяжелые шаги — единственный звук, раздающийся в устрашающе тихой комнате. Такое молчание может тяжелым грузом ложиться на сердце девушки. Мое сердце наливается свинцовой тяжестью к тому времени, как я сажусь, разминая плечи и руки, затем потирая ноющие запястья.
Наверное, я ожидала извинений или хотя бы объяснений. Сомневаюсь, что какие-либо объяснения улучшили бы ситуацию. Но он мог хотя бы попытаться. Возможно, ему нужно еще немного успокоиться — в таком случае он может потратить на это столько времени, сколько потребуется.
А я тем временем подожду, пока не ослабнет ощущение покалывания в руках и плечах. Мне приходится стиснуть зубы, чтобы пройти через это, не издав ни звука. Я так боюсь его расстроить.
Прежняя я, до того, как он исчез из моей жизни, никогда бы не поверила в то, что я буду бояться издать хотя бы малейший звук рядом с Реном.