Прикосновение ненависти (ЛП)

По крайней мере, когда я одна, я могу перевести дыхание. Хотя это и нелегкая задача, благодаря страху, который не перестает нарастать. Я заставляю себя дышать медленно, не сосредотачиваясь ни на чем, кроме входящего и выходящего воздуха. Моя паника утихает, и я способна думать не только о немедленной необходимости сбежать.
Должно быть, с ним что-то случилось. Это единственное объяснение, которое имеет хоть какой-то смысл. Он каким-то образом пострадал. Это бы многое объяснило. Его изменение в поведении, то, как он отказывается прикасаться ко мне любым значимым способом. Все эти странные вещи, которые он говорил о своей темной стороне — что, черт возьми, это значит? Должно быть, он болен.
Я хочу помочь ему. Боль от неспособности понять его быстро сменяется болью, вызванной мыслью о том, что он нуждается в помощи и все это время находился в одиночестве, и о нем некому было позаботиться.
Ты с ума сошла? Он не отрицал обвинений.
Верно. Так легко забыть то, на чем я не хочу сосредотачиваться. Слишком легко. Я не могу позволить себе попасть в эту ловушку.
Он причинил им боль. Кью и Аспен — его друзья, практически семья. И он, кажется, даже не сожалеет.
Он клянется, что никогда не причинил бы мне вреда — это должно заставить меня чувствовать себя лучше? Потому что я уверена, что было время, когда он и представить себе не мог, что причинит боль Кью. Если только он не лучший актер, который когда-либо существовал. Он ни за что не смог бы подделать годы дружбы, товарищества и даже преданности моей семье. Я имею в виду, что мой отец может учуять предателя, как свинья трюфель, но он даже ничего не заподозрил. Он был так же ошеломлен предательством Рена, как и все остальные.
Если я вытяну шею, то снова смогу выглянуть через дверь спальни. Там беспорядок. Он здесь уже некоторое время. Я слышу, как он гремит кастрюлей, открывает банку. Возможно, бормочет себе под нос — привычка, которую, я думаю, он бы перенял, находясь так долго в одиночестве, когда не с кем было поговорить.
Как он нашел это место? Принадлежит ли оно ему, или он самовольно поселился здесь? Что, если он причинил боль человеку, который раньше здесь жил? Нет, я не могу позволить себе даже думать об этом. Он изменился, но не настолько сильно. Даже сейчас, привязанная к гребаной кровати, я все еще не могу позволить себе поверить в худшее.
Я бы спросила себя, что такого могло произойти, чтобы дойти до этой точки, но не уверена, что хочу знать ответ.
Моя грудь болезненно сжимается, когда я слышу, как он приближается, его тяжелые ботинки громко стучат по деревянному полу. В одной руке он держит тарелку с дымящимся супом, а в другой — пару ломтиков хлеба с маслом на бумажном полотенце.
— Ты, должно быть, уже проголодалась, — бормочет он, присаживаясь. — Когда ты наешься и станешь мыслить яснее, ты не совершишь таких ошибок, как попытки сбежать. Это на тебя не похоже. Обычно ты намного умнее.
Мое сердце сжимается еще сильнее, когда вместо того, чтобы развязать меня, чтобы я могла поесть сама, он ставит миску на кровать и опускает ложку в ароматный бульон. Наблюдение за тем, как он дует на нее, не должно вызывать слез на моих глазах, но они все же есть. Такой маленький жест заставляет меня поверить, что ему не все равно. Как будто все это большое недоразумение.
— Где ты был? Ты находился здесь все это время?
— Открой рот. — Он либо намеренно избегает моих вопросов, либо просто не хочет их слышать, отгораживаясь от них. Ничто в его поведении не выдает гнева. Та же самая пустота — это то, из чего он действует, и это так же нервирует, как и раньше.
Я открываю рот. Я должна верить, что он ничего не подмешал в суп. Должна верить, что он не причинит мне вреда, иначе я сойду с ума. Я смотрю в его глаза, и они не выглядят такими пустыми, как тогда, в саду, но что-то в них все еще мешает проглотить овощной суп. Что-то, от чего становится трудно дышать.
Если у него травма головы или что-то в этом роде, она могла повлиять на него таким образом, верно?
 
Я пытаюсь немного сместить свой вес, чтобы устроиться поудобнее, и болезненно вздыхаю.
— У меня болит плечо, — бормочу я, изо всех сил стараясь не давить на него. — Оно очень болит. Жжет.
— Это из-за «следопыта».
Он произносит это так, словно это самая естественная вещь в мире. Как будто он комментирует погоду на улице.
— Что?
— Устройство слежения, которое было имплантировано тебе в плечо много лет назад. Я вынул его. — Он подносит еще ложку супа к моим губам. — Давай. Открывай.
Я открываю рот, хотя бы для того, чтобы горячий суп не пролился мне на грудь. Я даже не чувствую его вкуса.
— У меня в плече было устройство слежения?
— Да, ближе к лопатке. Ты была у дантиста, тебе делали операцию, и именно тогда твой отец ее вставил.
— Он выслеживал меня.
— Боюсь, что так.
Хотя большая часть меня не хочет в это верить, очень маленькая, но настойчивая часть меня верит. Если уж на то пошло, в этом слишком много смысла. Казалось, он всегда знал, где я нахожусь. Я никогда не могла ничего утаить от него. Это было нечто большее, чем просто наличие глаз на затылке и телохранителей повсюду.
Праведное негодование клокочет в моей груди, поднимаясь к горлу.
— Он не доверял мне, поэтому вживил устройство слежения без моего ведома.
— Дело не в доверии. Он сделал это для твоей защиты. — Если бы я не была так зла из-за этого, мне, вероятно, было бы больше любопытно узнать, почему Рен заступается за моего отца. Как будто он поступил бы так же.
— Защиты? — Выпаливаю я, почти задыхаясь от предательства. — Он считал, что должен защищать меня? Когда Квинтон пропадал дважды? И это мне в плечо вживили датчик? Какого черта?
Впервые с тех пор, как я нашла его в саду, он улыбается, и это почти как смотреть на Рена, которого, как мне казалось, я знала. Рен, которого я так долго любила.
— И ты торопилась вернуться к ним, — говорит он, мгновенно убивая момент. Дело в горечи в его голосе, которая буквально сочится из него. У этого человека достаточно обиды, чтобы задушить лошадь. — Не волнуйся. Я вытащил датчик из тебя. Он больше не может тебя контролировать.
— Но почему? Почему ты это сделал? Что заставило тебя причинить вред моей… твоей семье? — Я исправляюсь, поскольку так и есть. Мы семья. Или, по крайней мере, были раньше.
Мои вопросы опускают завесу между нами, и он снова отстраняется, на этот раз отламывая кусочек хлеба и кладя его мне в рот. Ответов нет. Он не отвечает на мой вопрос.
Нет, нет, я не могу этого допустить. Я не могу позволить ему снова отстраниться. Должен быть способ достучаться до него, заставить его поговорить со мной. И не только потому, что я так изголодалась по нему в душе. Он чертовски жуткий, когда молчит. Жуткий.
— Я совершила ошибку еще в Массачусетском технологическом институте.
Его брови приподнимаются, но он ничего не говорит, помешивая суп от которого в воздух поднимается пар и смешивается с запахом леса, окружающего нас. При других обстоятельствах здесь было бы по-домашнему уютно.
— Я нарушила свое обещание, — продолжаю я, выдавливая из себя слова, хотя мое сердце бешено колотится и я чувствую, что меня вот-вот стошнит. Но если и получится достучаться до него, то только таким образом. Потому что я все еще ему небезразлична. Он доказал это. — Я позволила кое-кому другому прикоснуться ко мне на вечеринке. Незнакомцу в маске. Он дотронулся до меня. Не знаю. Наверное, я пыталась поверить, что это ты. Мне нужно было поверить в это после того, как я так сильно и долго скучала по тебе. Но это явно было не так, и с тех пор я сожалею об этом каждый день.
Это должно подействовать, верно? Это должно вывести его из состояния, близкого к кататонии. Он, конечно, разозлится, но будет настоящим.
Наконец-то он будет сражаться со мной. За меня.
Он глубоко вдыхает через нос, затем медленно выдыхает, глядя на кусочки моркови и горошка, плавающие в томатном бульоне. О чем он думает? Что он собирается делать?