Прикосновение ненависти (ЛП)

— Я спросил, ты уверена? — Он поворачивается ко мне, брови сведены над глазами, которые я когда-то так хорошо знала. Глаза, в которых я хотела утонуть и никогда не возвращаться.
— Конечно, — настаиваю я, хотя это ложь. Сейчас это ложь. Раньше я не цеплялась за последнюю крупицу надежды. Полагаясь на свой отточенный талант отвергать все, во что я не хочу верить.
Но я и не брежу. У надежды есть пределы.
— Или ты думаешь, что я снова веду себя благородно? — Его губы кривятся в саркастической ухмылке, когда он бросает мои слова обратно мне в лицо. Да, я действительно обвиняла его в этом много лет назад. Рен, которого я знала, не стал бы шутить по этому поводу.
Он вздыхает, прежде чем начать расхаживать перед кроватью.
— Я понимаю, почему ты так думаешь, — бормочет он. — Я всегда был рядом, когда ты нуждалась во мне. Я был твоим героем.
— Ты был, — соглашаюсь я с комом в горле, эмоции угрожают прорваться наружу. — Даже если ты нарушил свое обещание.
— Обещание?
Нет. Что угодно, только не это. Он не мог забыть.
— Что в моей день рождения ты всегда будешь первым дарить подарок. В ночь на мое семнадцатилетие я не сомкнула глаз. Я ждала рассвета, сидя у окна. Ты так и не приехал, так и не прислал весточки.
На этот раз мне не удается скрыть боль, настолько сильную, что мой голос срывается. Я плакала часами, свернувшись калачиком на кровати, как только потеряла надежду. Проклиная себя, свою наивность. Как легко ему было причинить мне боль, бросить меня.
— Это разбило мне сердце.
Понимание появляется в уголках его глаз, смягчая их, и когда он говорит, в его голосе слышится вся мягкость, которой ему не хватало раньше.
— Это было невозможно. — Говорит человек, который похитил меня из тщательно охраняемого дома моего отца.
— Нет ничего невозможного. Все, о чем я могла думать, это о том, что ты мертв или с тобой случилось что-то плохое. — Или что он изменил свое мнение обо мне — почему-то озвучить эту мысль даже труднее, чем страх перед его смертью.
— Ты думаешь, для меня это не было борьбой? Что я не проклинал себя за то, что подвел тебя?
— Я хочу сказать, что даже этого было недостаточно, чтобы заставить меня забыть тебя. Это также не изменило моих чувств к тебе. Я знаю настоящего тебя, Рен. — Кого я пытаюсь убедить? Его или себя?
— Ты никогда не видела меня с плохой стороны. — Он смотрит в мою сторону, встречаясь со мной взглядом. — И никогда не увидишь. Но она существует, и она способна на множество ужасных поступков.
Тонких одеял недостаточно, чтобы я перестала дрожать от ровной уверенности в его голосе. Он не может иметь это в виду. Он не может иметь в виду, что пытался убить моего брата, своего лучшего друга.
Что-то в нем теперь темное и скрытное. Я не могу понять, что именно — то, как его взгляд перемещается туда-сюда, ни на чем не задерживаясь надолго. То, как он ерзает, засовывая руки в карманы, прежде чем снова вытащить, иногда потирая их о бедра. Он нервный, полон бешеной энергии и не способен выплеснуть ее каким-либо полезным способом.
Он лев в клетке, расхаживающий взад-вперед. Что происходит, когда лев устает расхаживать? На кого он набрасывается? Очевидно, на человека, достаточно глупого, чтобы сунуть руку в клетку.
Рен никогда не был таким раньше. В нем всегда было самообладание. Не раз я слышала, как папа описывал его как почти слишком спокойного, как будто ничто не трогало его слишком глубоко. Он знал, как стойко переносить все тяжести.
Я имею в виду, я знаю, что технически это неправда. Происходящее глубоко затронуло его, как и любого другого. Он просто знает, как держать себя в руках, вот и все.
Если только он не был в ярости, как в ту ночь, когда Энцо Гримальди загнал меня в угол в библиотеке. Он был моим ангелом мщения в ту ночь, полную убийственной тьмы, которая по-настоящему завела меня впервые в моей жизни.
Это совсем не одно и то же. Даже близко.
Тогда он вышел из себя, но даже в этом была грань контроля. Он был достаточно хладнокровен, чтобы не заходить слишком далеко.
 
Эта версия Рена не так хорошо владеет собой.
И я остаюсь с ним наедине.
— Где мы? — Прежде чем он успевает ответить, я настаиваю: — Мы должны вернуться. Ты должен отвезти меня домой. Иначе будет только хуже. Ты понимаешь это, верно? Дела и так плохи. Мы сможем все уладить.
Я что-то бормочу, но не могу остановиться.
— Пожалуйста, — шепчу я, дрожа, потому что знаю, что мои слова не находят отклика. — Пожалуйста, отвези меня обратно, пока за мной не послали людей. Я не хочу, чтобы кто-нибудь причинил тебе боль. Ты знаешь, что они сделают, если найдут меня. Они могут убить тебя. У нас еще есть время разобраться с этим, Рен.
Быстрый взгляд через мое левое плечо показывает открытую дверь в остальную часть того, что, как я теперь понимаю, является комнатой. Мой взгляд останавливается на выцветшем диване, кофейный столик перед ним завален грязными чашками и тарелками.
А рядом с ней — дверь.
Я понятия не имею, где мы находимся. Учитывая все обстоятельства, шансов найти помощь очень мало.
Но прямо сейчас, с каждым вдохом мне становится все тошнотворнее, и здравого смысла не хватает. Я должна выбираться отсюда. Единственный человек в мире, на которого, я была уверена, что могу положиться, оказался… совсем не тем. Я даже не могу понять, что это значит и что с этим делать.
Я могу сделать это позже. Когда выйду отсюда.
Подальше от него. Боже мой, я не могу поверить, что собираюсь сбежать от мужчины, которого любила все эти годы, несмотря ни на что.
Краем глаза я вижу, как он поворачивается ко мне, как только мои ноги оказываются на полу. Страх наполняет мой организм адреналином, заставляя меня пролететь через спальню в гостиную, держа в поле зрения входную дверь.
— Что, по-твоему, ты делаешь? — Его голос звучит громко, резко и слишком близко к моему уху. Крик чистой муки вырывается из моей груди, когда стальная лента обвивается вокруг моей талии, а ноги вместо того, чтобы бить по полу, бьют по воздуху.
— Пожалуйста! — Я не знаю, о чем умоляю. О свободе? Об ответах? О том, чтобы он снова полюбил меня? Может быть, все это и даже больше. Миллион панических, душераздирающих мыслей проносятся в моей голове, оставляя меня неподготовленной перед его безумной реакцией на бегство.
— Как ты думаешь, куда ты пойдешь? — спрашивает он, когда несет меня обратно на кровать, его твердое тело прижимается к моей спине. — Мы в глуши. Ты что, думаешь, я могу позволить себе жить под открытым небом? Это отдаленная хижина. Все, что ты сделаешь, это подвергнешь себя риску, если отправишься туда одна.
Он злится, но я не могу сказать, злится из-за того, что я пыталась уйти, или из-за того, что может случиться со мной, если я уйду. Если уж на то пошло, его отношение приводит меня в еще большее замешательство, чем раньше. Его это волнует или нет? Во что я должна верить?
— Что ты делаешь? — Я вскрикиваю, когда он снимает ремень после того, как бесцеремонно швырнул меня на кровать.
— Это для твоего же блага. Я разочарован в тебе. — Ему не требуется много времени, чтобы с помощью ремня связать мои запястья вместе, а затем прикрепить их к ржавой металлической спинке кровати. Все это время я наблюдаю за ним, выискивая хоть какие-то признаки человека, которого я знала и любила.
Я только что употребила прошедшее время?
— Сейчас. Я собираюсь приготовить тебе что-нибудь поесть, а когда вернусь, надеюсь, ты будешь в более рациональном настроении. — У него даже хватает наглости качать головой, прищелкивая языком, как будто я непослушный ребенок, нуждающийся в наказании.
Это просто нереально. В то же время я знаю, что это не сон. Все происходит на самом деле. Я действительно заперта здесь, и с таким же успехом меня можно запустить в открытый космос без привязи. Не за что ухватиться, я парю на месте, зная, что умру без помощи. Понятия не имею, что реально, а что нет.