Чада, домочадцы и исчадия (СИ)

— Отчего ты отказалась от посула Василисы, Премудрая? О чем думать решила?
Настасья стрельнула в меня взглядом — и тут же сделала невозмутимое лицо. 
— Неужто не догадалась она тебя возвращением домой поманить?
— Догадалась, — я чуть склонила голову, отдавая дань прозорливости собеседницы. — Вот только я не отказалась. А подумать мне нужно было, в первую очередь, о твоем сыне. Не могу я так, чтобы за моё возвращение домой другой человек жизнью заплатил. А еще не могу урочище Премудрое отдать ведьме, о которой ничегошеньки не знаю. От нее ведь будет зависеть, как людям на ее земле будет житься… Так что к тебе бы и пришла расспрашивать, что она за человек и чем дышит. Может, в стольный град съездила бы — послушала, что о ней люди говорят, как она на прежнем месте с обязанностями справлялась. А там бы уже и решать стала.
Настасья кивнула — поняла, мол. И вернулась к предыдущей теме:
— А Василиса… может, не учла она, что ты хозяйка молодая, и истинно приняла ПРемудрое урочище несколько дней как и пока что его не чувствуешь. Может, и вовсе о том не знала: земля-то твоя ей чужая, а на чужой земле против хозяйки ворожить — ой, тяжко. А может, и не она это.
— А если не она, то кто?
— Да мало ли на твое место охотниц, Премудрая? О том, что Мирослава ученицу ищет, многие знали — и многие спали, да на том месте себя и видели. 
Вот ведь старая клюшка! Ну почему, почему из всего многообразия на все согласных — она выбрала единственную несогласную?!
— Мог Кащей тебя испытывает: крепка ли новая Премудрая? Крепко ли угодья держит?
Не мог. Я не стала говорить это Настасье, но теперь, после объяснений Ильи, точно знала, что Кащей не мог. Он слово ведовское Мирославе давал!
— А мог и Змей Горыныч тебя на зуб попробовать, хоть из озорства, хоть из желания, ежели выйдет, так и отхватить себе кусок твоей землицы…
— Змей Горыныч? — тут я встрепенулась. — Подождите! Он, разве, не на огне с разрушениями специализируется? 
— Так-то все верно, огненное дыхание — его суть, но и колдун не из последних. Так что… 
Договорить она не успела.
Вино, до того мирно стоявшее на столе в кувшине, вдруг взмыло вверх. Я чудом не шарахнулась в стену испуганной лошадью, а вот хозяйка и бровью не повела. Вино вытянулось линзой — как когда-то у Гостемила Искрыча — и на засеребрившейся его поверхности сплелось совершенное и строгое лицо Прекрасной.
Взглянув в глаза Искуснице, она выдохнула: 
— Хворь наведенная. Это не поветрие, это вызов. Скажи Премудрой, пусть поторопится: я сквозь стены чую, что дело плохо. Очагов в деревне уж никак не пять, и полыхает в них — будь здоров.
С этими словами Прекрасная отпустила чары — и вино ухнуло в кувшин, брызнув в стороны и на скатерть мелкими каплями.
— Вот ведь, паршивка, — вздохнула Искусница, и повела ладонью.
Бледно-розовые капельки отделились от скатерти, собрались в одну и ухнули в кувшин. Сверху шлепнулась пробка.
— Властимире отправлю! — мстительно сообщила мне гостеприимная хозяйка.
И вдруг спросила:
— Тебе, я гляжу, рубаха моя глянулась?
От резкой смены темы я сперва опешила, а потом смутилась.
— Очень, — пробормотала.
Настолько, что собиралась за нее с твоим сыном в рукопашную идти!
— Вот и ладно, что глянулась, вот и хорошо! — вроде бы даже обрадовалась Настасья. — И вот что… Я как чуяла, что у нас неладное начнется: сына своего младшего о помощи попросила. Илья-то при тебе неотлучно должен быть… Так что как Алеша объявится — ты его не гони. Он не с худом.
Домой я вернулась с гудящей головой. Угораздило же меня во всё это встрять… 
Уже традиционно мысленно поблагодарив Мирославу и прикидывая, в каком порядке разбираться с делами, которых имелся теперь целый список, я вела под уздцы к конюшне Булата, а навстречу мне шел Илья.
— Не надо, Илюш, я сама заведу в конюшню, мне не трудно! — попыталась я вякнуть, когда он вежливо, но непреклонно отбирал у меня поводья.
Но кто б там меня слушал!
— Невместно.
И даже Булат, предатель, дернул башкой, намекая, что мне бы не спорить.
  
Ну, “невместно” — так “невместно”. Я разжала руки, случайно задела ладонь Ильи, смутилась и сбежала в дом, пробормотав напоследок:
— Только ты имей в виду, что мне сегодня еще в Черемши съездить нужно будет!
Горница встретила тишиной, колдовской книгой и бдительно запертым сундуком с колдовским припасом: мало ли чего!
Прижав ладони к щекам, я убедилась: горят! Ну не дура ли, а? Ну мне ж не пятнадцать лет, а, чтобы вот так смущаться, потому что мальчик из соседнего подъезда меня за руку взял!
…когда вернусь — надо, кстати, узнать, как он там. Потому что он меня тогда “поматросил и бросил”, и брат Сережка, с которым мы тогда не созванивались раз в месяц, а дружили, собирался бить ему морду, а Лялька, выслушав мои страдания и сплюнув подсолнечную шелуху, пообещала его проклясть, и тогда я думала, что фигня все эти проклятия Лялькины, а теперь думаю, может, и не фигня…
Но суть-то не в этом! Суть-то в том, что всё это волнение, и смущение, и горящие щеки — всё это ужасно не к месту, не вовремя, да и не к чему, потому что я скоро разберусь со своими делами и домой вернусь, а он останется здесь — тут его дом и другого не надо, другого я для него и не представлю, а значит, незачем начинать, и сердцебиение учащенное тоже ни к чему!
Хватит, Ленка! 
Список!
О, точно!. Что там у нас пунктом первым?
Чтобы открыть сундук заветный сундук, мне больше не надо было прилагать усилий — крышка сама упруго подскакивала вверх, стоило мне не то чтобы мысленно приказать сундуку открыться, а скорее решить, что мне нужно открыть сундук.
Ну и что, спрашивается, изменилось? Сколько времени я с ним мучилась…
Зеркало тоже подчинилось без капризов. Его поверхность, отзываясь на мою силу, помутилась, а когда снова разгладилась, отрадалась там уже не я.
— Здравствуй, дядька Кащей. Не отвлекаю?
— И тебе поздорову, Премудрая. Ты по делу, аль просто словом перемолвиться?
Я задумалась, ибо мое желание получить прямой ответ на прямой вопрос можно было отнести и в ту, и в ту категорию, но…
— Скорее, по делу. Дядька Кащей, ты, случайно, мор на мои деревни не насылал?
Скажу честно: если бы меня огорошили таким вопросом, я бы поперхнулась.
А Кащей — вот что значит, опыт и годы тренировок! — только бровь приподнял. И с укором головой покачал:
— Я Мирославе слово давал, что за тобой пригляжу на первых порах.
— Ну, мало ли, какие там у вас с ней договоренности были… Вдруг, это моей же пользы!
Зазеркальный Кащей хмыкнул: 
— Нет, Премудрая. Не губил я твоих людей, не морил деревни поветрием. И уговора у нас такого с Мирославой не было. Коль желаешь — силу в видоки призвать могу.
Я отмахнулась:
— Не надо, дядька Кащей. Я тебе и без того верю. 
Да и вопрос этот задала, скорее, от того, что… Шутки шутками, а ведьму во мне кризис здравоохранения на вверенной мне территории подстегнул — будьте нате. Вот она, наглядная польза. И вряд ли два старых хрыча не знали о таких способах обучения.
— Дядька Кащей, а ты не знаешь, не было ли между Мирославой и Змеем Горынычем кон… Каких-нибудь ссор?
Кащей нахмурился — худощавое, представительное лицо потемнело.
— Нет, Елена, не слыхал такого. Ручаться в том не могу, сама понимаешь, но с покойной Премудрой Змею делить было нечего, да и тебе вредить вроде бы не с чего… И вот что: ты, главное, не вздумай его самого о том спросить, вот как меня. А то как бы ему эта мысль не понравилась!
Угу, поняла: не подавать дурных идей. Вот только…
— Дядька Кащей! А разве можно через зеркало дозво… дозваться того, кого никогда не видел?
— Можно, — улыбнулся он. — Ежели сама не освоишь умения, то как-нибудь научу при случае!
Распрощавшись с Кащеем, доброму его совету решила последовать, и не будить лихо, пока оно тихо — то есть, к Змею Горынычу с расспросами не приставать.