Чада, домочадцы и исчадия (СИ)

Совет держать совет сели в нижней, просторной комнате. За накрытым столом — кто б сомневался.
Поели. 
Домовой Искусницы убрал со стола, накрыл его заново — пряники, неизвестные мне сладости, меды сотами. Слабое вино.
А-а-а-а, я никогда, никогда не привыкну к неспешному ритму жизни в этом мире!
Попили.
Когда я уже готова была вскочить и побежать по потолку (красочно представляя, как будет свисать вниз моя переплетенная бусами коса), перешли наконец к делу:
— Рассказывай, Премудрая.
Я и рассказала. Не первый раз за этот день, но чего уж, язык такой орган — на нем мозоль не набьешь. 
Зелье, сваренное мной, встало на стол — глухо стукнул о столешницу кувшин с толстым дном и узким горлышком.
Искусница, вскрыв залитую воском пробку, взмахом ладони подогнала к себе запах, поднявшийся из глиняного нутра: смесь трав, дерева и моей силы.
Качнула емкость, прислушиваясь к ощущениям. Капнула на блюдце, изучила — и, я уверена, враз оценила все: цвет, прозрачность, густоту.
— Хорошее зелье, — вынесла она приговор моей первой попытке. 
— Почти без ошибок сварено, — снизошла к нам, убогим попаданкам в Премудрые, Прекрасная.
— Уверена, что не поможет? — Искусница колкость коллеги-соседки проигнорировала.
Я тоже реагировать не стала — что поделаешь, тяжела доля младших в традиционных культурах и сословном обществе! Промолчала, но запомнила.
— Нет, Настасья, не поможет. И силы моей, влитой в детей, надолго не хватит — да и новые заболевшие уже на подходе. Надо другое лекарство искать.
Острый взгляд Искусницы, пронзивший меня насквозь, словно спица:
— Другое лекарство, говоришь? Другое лекарство… — она постучала пальцами по столу, раздумывая. 
Встала, прошлась по комнате. 
Попросила меня:
— Расскажи, Елена, коль не в труд, как бы в твоем мире стали бороться в напастью?
Она подошла к окну, глядя в него. Узкая спина, напряженные плечи…
Прекрасная глядела в свою чарку, следила, как покачивается в ней вино, и больше ее, кажется, ничего не интересовало.
Кажется, я чего-то не понимаю?
— В моем мире постарались бы в первую очередь, предотвратить распространение заразы — запретили бы местным общаться с соседними деревнями. 
Маски… ну, маски для этого мира слишком прогрессивно, боюсь.
— Ввести правила гигены…
— Гигиена? Кто таковская? — Прекрасная развернулась ко мне, приподняла соболиную бровь.
Ну да, это я лишку хватила. Это ж надо было додуматься — на землях Прекрасных предложить соблюдать правила какой-то Гигиены?!
Кто она такая, эта греческая богиня, рядом с Властимирой?
Решив не ступать на такую тонкую почву (а заодно заткнув фонтан сарказма в своей голове), я отмахнулась досадливо:
— Да руки почаще мыть и париться! От высокой темпе… от тепла, от жара, болезнь издохнуть может.
Настасья кивнула мне от окна:
— У нас тоже считают, что банный дух хворь изгнать способен, с потом выгнать. Еще что?
— Отследить передвижение жителей Черемшей, выяснить, с кем общались, убедиться, что они не больны. И искать лекарство.
— Искать лекарство... Видно, в вашем мире и впрямь совсем нет магии. — Искусница, так и не повернувшись ко мне от окна, покачалась на каблуках. — В нашем мире станут искать виновного.
Хоть в нашем мире магии и нет, но вопрос “Кто виноват?” у нас тоже любят. Но с моровым поветрием-то он уж точно не имеет смысла, можно сразу переходить к “Что делать?”.
Потому что…
— Настасья, скажи прямо, на что ты намекаешь? 
Потому что то, что я думаю, мне не нравится. И думать это не не нравится тоже.
— Я? — Невесело усмехнулась Искусница. — Я не намекаю, я прямо говорю: в нашем мире бывает по-всякому. Бывает, что мор — это просто мор, болезнь, хоть и тяжелая, но колдовская. А бывает иное. Бывает такое, что для ведьмы, для колдуна мор наслать — это все равно что богатырю супротивника на бой выкликать.
Я сидела, молчала.
Не то чтобы для меня оказалось недостаточно прозрачно, кого она подразумевает. Скорее, мне требовалось уложить в голове такую концепцию мира. 
  
Концепция торчала сквозь меня, голова это в себя принимать не желала.
Лучше б я в нее поела, чем всякую гадость пихать, ей-ей.
Не то чтобы в моем мире так не делали — политики моего мира точно так же не стеснялись оплачивать свои территориальные амбиции жизнями граждан. Но… Но дома я, как минимум, была от этого дальше.
Настасья наконец-то отвернулась от окна, впилась в меня обеспокоенным не на шутку взглядом:
— Надо бы взглянуть на твоих детишек-то: отчего им неможется…
Я молчала.
— Ну так что? — поторопила меня Искусница. — Дозволишь на твоих землях похозяйничать? За обиду не примешь?
— Дозволю… 
Я, собственно, на этом бы и закончила фразу, но перед мысленным взглядом встал Илья, посмотрел неодобрительно, дернул углом рта: “Учишь тебя, бестолковую, учишь… Забыла, что о слове чародейском говорено?”, и я быстренько вырулила разрешение в безопасную формулировку:
— …осмотреть больных детей из моего села Черемши, помощь обидой не посчитаю и приму с благодарностью.
И, подчиняясь наитию, встала и поклонилась хозяйке в пояс:
— Благодарствую, Настасья Искусница, за науку и за помощь!
…и за сына, за сына — особенно, пусть ему боги пошлют здоровья крепкого и жену хорошую!
Ведь чуть опять не вляпалась, дура!
Настасья только отмахнулась:
— Полно, Елена, садись.
Но взглядом потеплела, помягчела.Пообещала:
— Вот разговорами покончим — и взгляну…
— А чего тянуть? — вмешалась Властимира, сидевшая задумчиво по левую руку от хозяйки. — Вы уж тут разговаривайте, сколько надобно: молодую ведьму учить — дело не быстрое, оно спешки не терпит. А я слетаю да взгляну.
У меня было дернулось что-то возразить: мне было бы спокойнее, если бы смотрела Искусница, но…
Это я к ним за помощью пришла, не они ко мне. Если Настасья считает, что можно доверить Прекрасной это дело, то мне отказываться и гонор проявлять и вовсе не с руки.
И когда Искусница взглянула на меня, уточняя мое мнение, я кивнула. 
— Вот и ладно, — обрадовалась она. — Слетай, Властимира, взгляни! 
Собеседницы встали, и я поднялась за ними — дошло уже, что мне тут, самой младшей, при стоящих старших сидеть не по чину. А потому, когда женщины вышли в сени, я пошла за ними, и как раз успела увидеть, как красивая, горделивая женщина вышла за ворота, и, вздрогнув всем телом, вспорхнула ввысь голубкой.
Та-а-ак… Это что? Тут все так умеют? Одна я, как понаехавшая, не владею элементарным навыком?! Нет, ну у меня конечно Булат, но все равно, обидно же! Я бы тоже хотела в птицу!
Например, в сову. В белую! Полярную!
И нет, это не из-за Гарри нашего Поттера! Просто… Красивое.
Но вообще, расспрошу-ка я Настасью сейчас, что и как Прекрасная искать будет, а потом сама метнусь и перепроверю…
— Жаль, что Властимира сама вызвалась: хотела я тебя поучить, куда да как глядеть след, чтобы понять, сам собой мор вспыхнул или с помощью чьей… Но да пусть уж. Умелица она редкая, что есть — того не отнять; и волшбу чужую, если есть, отыщет с легкостью, и с лечением, может, чего посоветует, ежели волшбы нет. 
— А если волшба есть — подсказки, как людей лечить, выходит, не надо?! 
— Нет, конечно, — Искусница улыбнулась мне тонко, как несмышленышу, ляпнувшему несусветную ерунду. — Если дело в волшбе, так достаточно ведьму, ее наславшую, отыскать да заставить волю свою недобрую отозвать; а ежели отозвать не выйдет, то и убить. И схлынет поветрие, на убыль пойдет. А там уж чем хочешь болезнь лечи — только поскорее, пока сама не прошла.
Открывшиеся перспективы, мягко сказать, не радовали.
— Нет. — Собрав мозги в кучу и кое-как ими пошевелив, я озвучила итог Настасье. — Василиса пришла ко мне договариваться миром. И я ей не отказала — сказала только, что мне нужно подумать. Зачем бы ей брать грех на душу? Да и по срокам не сходится: Василиса пришла ко мне сегодня, а дети уже болели накануне. Если она хотела на меня надавить через опасность моим людям, то стоило бы дождаться, пока я про болезнь узнаю и испугаться успею — а тогда уж меня и манить разрыв-травой. Я же про заболевших детей узнала вообще после ее ухода! Пожалела, конечно, что от волшебной травы отказалась — но поздно уже было.