Спасибо моей новенькой фритюрнице за чудесный ужин (СИ)

Мы с ним все время пытались вспомнить и заставить звучать темные стихи и песни — чтобы потом рассказать Эйлаху. Никрам уверял, что таким образом душа Эйлаха будет помнить, куда вернуться, ведь Эйлах так любил песни.
Но телевизионщики перебили попытки Никрама составить стихи из чужих слов: ведущий подскочил и сунул микрофон ему в морду:
— Вы не могли бы повторить это еще раз, с выражением, господин офицер?
— Нет, — процедил Никрам, и его глаза засветились Хаосом, лишь слегка подкрашенным Пламенем. Действие амулетов кончалось раньше времени.
— На сегодня все, господа, — сказал я.
Позже эта сцена целиком окажется в смонтированной версии передачи. Если бы на территории Темной империи кто-нибудь поймал и расшифровал сигнал светлого телевидения, то несомненно бы решил, что мы с Никрамом передаем некое тайное послание посредством темной поэзии.
Был уже вечер, когда мы возвращались, и первое, что мы заметили на подходе к дому: извивающаяся задница и дергающиеся ножки мажонка Нимо. Беспутный застрял в окне между фигурным украшением и охранным периметром, который я наложил на его комнату. Явно пытался куда-то смыться в наше отсутствие и не преуспел. Что за несуразное существо!
— Вот же подлый лазутчик, о боги, почему вы не предупредили меня, почему не внушили благословенную мысль прибить эту тварюжку при первой же встрече, — сказал Никрам, картинно вздыхая и закатывая глаза.
========== 114. Надежда ==========
— Только не вздумай падать в обморок, — сказал я, выглядывая в окно.
Нимо, в это время пытавшийся сколоть кусок лепнины чем-то вроде пряжки, замер и обмяк. Бедняга попал в ловушку двойного охранного периметра: внутренний слой, настроенный на защиту извне, его пропустил, а внешний, запирающий, сомкнулся у него на талии. Хорошо еще не раздавил или там, не разрезал на две ровные половинки. Все же я не был мастером артефактором, специализирующимся на периметрах, единственное, что я умел и в чем постоянно практиковался, это походные щиты — мощные и непритязательные.
— И куда это мы собрались? — спросил я, за шкирку втаскивая его в комнату. — О чем побежали докладывать своим хозяевам?
— К-каким… каким хозяевам? — он забегал глазками.
— К тем рабам зла, что ты служил ранее и служишь теперь, очевидно! — сказал я, и он вдруг покраснел как помидор:
— Вы думаете, думаете, я добровольно предался злу? Я не хотел! Меня обманули! Да и было ли зло? Если и было, то я ничего плохого не делал, а вы!.. Заперли меня, без еды, без воды! Без… без туалета даже! И не стыдно вам, юноша, глумиться над бедным больным человеком, к тому же, изрядно вас старше!
— Изрядно? — усмехнулся я.
— Да! — выкрикнул он, трепыхаясь и блестя повлажневшими глазками. — Мне уже тридцать, а вам — исполнилось ли шестнадцать?
Я посмотрел на него с изумлением — неужели я и вправду выгляжу таким уж зеленым юнцом? Или это он меня так изощренно поддеть пытается?
— А брату Нергону ты сколько дашь? — спросил я с любопытством.
Нимо перестал трепыхаться и посмотрел на меня с подозрением:
— Лет двадцать, — осторожно предположил он, и я заржал:
— Но почему же мне шестнадцать?
— Это же очевидно, юноша, — он принял важный вид (что выглядело особенно уморительно, так как я все еще держал его за шкирку), — ваша невинность говорит за вас. Конечно, физически вы весьма развиты, и ваша телесная крепость, может, и способна обмануть неискушенный взгляд, но я-то вижу! Ваша аура не запятнана ни смертью, ни жестокостью войны, а столь свойственного буйства в вас настолько мало, что даже ваше Пламя отдает иногда холодом…
Я нахмурился, услышав про холод. Проклятье, надо чаще менять маскировочные амулеты. А еще мне стали внезапно понятны как горестно сведенные бровки эмпатов, узревших такого “цензора”, так и подкаты наших пламенных приятелей, все время норовивших приобнять меня за плечи, — они все держали меня за юного милашку!
— Ладно, — сказал я, — шестнадцать так шестнадцать. Идем ужинать.
Что выгодно отличало наших аристократов от светлых, так это хозяйственность (хотя выборка для сравнения у меня была непредставительная: только Никрам и Лэйме). За время моего отсутствия Никрам не только накрыл на стол (еду мы притащили из ресторации) и даже ничего не разбил, но и умудрился навести подобие темного уюта: нашел где-то вазочки из темного стекла и запихал туда свечей. Приборов на столе было три, и при виде Нимо Никрама явственно перекосило.
 
— Я, пожалуй, не голоден, да, господа, не голоден… — пролепетал Нимо, ежась под его взглядом.
— Да, поешь лучше на кухне, — сказал я, и на лицах Никрама и Нимо отразилось облегчение.
Впрочем, в гостиную после ужина Нимо все равно просочился: наверное, как и всякий маг Жизни, нуждался в обществе. Мы ничем особенным не занимались, просто болтали и читали: я изучал светлые журналы (с очень подходящим названием “Юный радиотехник”), которые спер сегодня с телебашни, а Никрам листал глянцевое издание для пламенных, непритязательно называющееся “Офицер”. Болтали мы с Эйлахом: пересказывали ему в лицах сказку про мальчика со спичками, для конспирации называя хаоситов просто орденцами. Сюжет постоянно гулял, как и наши мысли.
— И вот орденец говорит: “Несмотря на то, что никакая одежда не сравнится по красоте и удобству с мундиром, иногда все же приходится надевать гражданское. Как с подобными ситуациями справляются самые стильные из братьев”, — сказал Никрам, и я, заржав, заглянул в его журнал. Там был изображен пламенный в песочного цвета пальто, на фоне парадного строя матросов.
Эйлах, сидевший между нами, вдруг тоже проявил интерес: посмотрел на занятную иллюстрацию, а потом закрыл глаза и положил голову на плечо Никраму. Мы неверяще замерли — это было так похоже на проявление приязни! Не может же быть, что он просто решил поспать и спутал Никрама с подушкой. Ведь все это время он нас просто не замечал — но не так, как будто не отличал от столбов или, например, деревьев, а так, как будто нас не было.
— Это, наверное, что-то значит, — сказал я с улыбкой, — что-то хорошее.
— Свойства человеческой души таковы, что даже разрушенная личность собирается вокруг нее заново, — подал из своего угла голос Нимо, — но я бы на вашем месте так не радовался за своего друга, господа. Скорее всего, сохранятся лишь базовые свойства души, а личность соберется другая…
— Дейрон, — сказал Никрам, совершенно каменным голосом, — убери отсюда эту свою тварь, — ресницы у него были влажные.
Я поспешно встал и выволок вяло трепыхающегося Нимо.
— Но… почему? — лепетал он. — Почему тварь? Я же хотел помочь! Объяснить…
— А ты не понимаешь? — нахмурился я. — Неужели эмпатия — это только магическое чувство, не требующее участия ни мозга, ни души?
Он уперся всеми тремя лапами (ноги — в пол, а рука — в косяк), и я остановился.
— То есть вы обиделись? — спросил он с самым искренним изумлением на мордочке. Я молча запихнул его в комнату и захлопнул дверь. Вот же придурок. Тоже мне, эмпат. Эмпатии в нем примерно столько же, сколько было у меня в двенадцать лет.
На следующий день нас разбудили ни свет ни заря: в полвосьмого примчался нервный (еще бы, ехать по прокаженному кварталу) курьер и притащил кристалл с записью окончательного варианта вчерашней передачи.
— Вроде нормально, — сообщил я, просмотрев до конца. — Тональность правильная! Про то, как нужны пламенные в условиях падения Бездны.
— Синяк тебе замазали, — заметил Никрам. — И зуб.
Я хмыкнул и невольно потрогал языком отрастающий зуб. Как обычно: десна зажила раньше, и зуб теперь резался сквозь нее. И ужасно чесался.
— А что, не надо было, сэр? — взволнованно спросил курьер и потеребил блокнотик, куда он собирался “записывать наши замечания”.
Я задумался: с одной стороны, незачем пугать эмпатов бандитской рожей. А с другой, пламенные наверняка ржать будут! И может, опять в драку втянут.
— А какое впечатление произведет на эмпатов, если не замазано? — спросил я.