Спасибо моей новенькой фритюрнице за чудесный ужин (СИ)

Лэйме опустил голову — Эйтан его не осуждал, ничего не зная об особенностях его постыдного состояния — да, Лэйме теперь не мог не признать свой коллапс, ведь ему было больно даже глядеть на темных — сейчас, когда Тэргон так безжалостно содрал с его души все защитные покровы — но сам Лэйме не мог не видеть и не понимать причины происходящего, свою слабость и бесполезность…
— Что он тебе сказал? — спросил Эйтан, заглядывая ему в лицо и придерживая голову, как кукле. — Чем он тебя ударил так сильно?
“Что? Вы, кажется, вздумали разыгрывать передо мной пьесу Высокородный Потомок Великих Морских Змеев В Состоянии Экзистенциально-Истерического Кризиса? С тех пор, как я вас нашел, все только и делали, что носились с вами, как с тухлым яйцом этих самых змеев, Лэйме. Вы умудрились заставить плясать вокруг вас меня, мага разума, мага Хаоса, множество благородных темных, а теперь изящным движением своих пальчиков отправляете усилия всех этих людей в помойку. Вы взяли моего лучшего солдата и, играясь, лишили его будущего в Темной Империи. Вы выбрали путь защитника и стража этой Империи, но скоро станете совершенно для нее бесполезным, потакая своим капризам. Право слово, как только это произойдет, я наконец-то найду вам достойное применение. Я сделаю вас своим младшим мужем, посажу на цепь в спальне и научу ценить свободу и человеческое отношение, которых у вас больше не будет, Лэйме, и не думайте, что кто-либо сможет мне помешать в этом невинном капризе”.
— Он не сказал ничего, что не было бы правдой, Эйтан. Может быть, его слова и не имели бы такого веса, не будь он таким сильным магом… — Лэйме закрыл глаза и прошептал: — Гораздо сильнее, чем я помнил его на Родине… Пожалуйста, Эйтан, мы можем побыть наедине? Все эти взгляды режут меня без ножа.
Конечно же, в этом притоне нашлись съемные комнаты, темные устраивали закутки для разврата в любом месте. В снятой ими комнате, отделанной под пещеру, стояла огромная кровать, горело множество черных свечей, в ведерке со льдом потело вино, а на столике, в судочке над свечой грелись кровяные колбаски и стояла баночка брусничного варенья, с которым эти колбаски полагалось есть.
Лэйме упал на кровать, утыкаясь лицом в подушку, и Эйтан присел рядом, гладя его по спине и разминая плечи. Лэйме вздрагивал и давился словами, которые хотел сказать давно, но сначала не смог, потом стало поздно, а теперь они снова замерзали страхом на его губах. Он повернулся и приподнялся на локте, глядя в глаза Эйтана:
— Помнишь, ты говорил, что хотел бы поменяться… в постели… с ролями, — Лэйме застыл, в глазах Эйтана переливалось рыжее Пламя, и Лэйме вдруг показалось, что он сейчас посмеется над ним и скажет, что ничего не нужно. Потому что возится с ним, на самом деле, только из-за знаменитого чувства долга пламенных и жалости. Нет, пламенные не знают жалости. Лэйме вымученно улыбнулся и закончил: — Я хотел сказать, что согласен. Если тебя эти отношения все еще интересуют.
— Вот как, — улыбнулся Эйтан и его рука скользнула по бедру Лэйме, — я уже и не смел надеяться, а ты согласен…
— Да, — сказал Лэйме, чувствуя, как жалкий предательский страх болью скручивает его живот, — и был согласен уже давно, тогда на Празднике семейного единения я хотел предложить тебе это…
— Но предложил другое, — сказал Эйтан похолодевшим тоном.
— Да, — криво усмехнулся Лэйме, — я хотел сказать — давай встретимся последний раз, думал, ты же не откажешься попрощаться, и тогда я бы предложил, во время самой встречи, и, может быть, у нас бы все наладилось. Но все обернулось просто чудовищно, как всегда у нас с тобой получалось, с самого первого раза… если ты помнишь.
Лэйме вдруг снова почувствовал чудовищную усталость, многотонным своим телом прижимающую его к земле и лишающую воли к жизни. Он снова опустился на постель, и Эйтан вдруг подхватил его и уложил головой к себе на колени. Его пальцы ласково перебирали волосы Лэйме, и Лэйме хотелось, чтобы эта ласка продлилась бесконечно долго, ему больше ничего было не надо. Все это время ему казалось, что он не нуждается и не скучает по прикосновениям, и только сейчас он понял, как этого не хватало.
 
— Тьма, — сказал Эйтан, — мне надо было просто стерпеть еще раз, и у нас бы все наладилось еще тогда. Хотя… нет, ничего бы не наладилось. Ты бы мне ничего не сказал, и мы все равно бы разругались.
— Никогда не думал, что чувства пламенного так легко задеть, — слабо улыбнулся Лэйме, — мне всегда казалось, что вас задевают только вопросы иерархии.
— Конечно, легко задеть чувства, если они есть, — сказал Эйтан немного обиженно, — просто у тех пламенных, с кем тебе довелось общаться раньше, не было к тебе никаких личных чувств, кроме вопросов иерархии! Да ты меня так извел за все это время, что я аж в себе сомневаться начал!
— Прости, — сказал Лэйме и погладил его по колену, и Эйтан снова принялся перебирать его волосы.
Лэйме так и заснул у него на коленях, а проснулся уже раздетый и в постели, Эйтан прижимал его к груди. Лэйме осторожно высвободился, ему хотелось в туалет и душ.
А когда он пробрался обратно в постель, Эйтан уже не спал. Он притянул Лэйме к себе и принялся целовать плечи и спину, спускаясь все ниже. Очевидно, решил взять обещанное. Лэйме невольно задрожал, он попытался расслабиться, но, как всегда, страх был сильнее его, заставляя каменеть мышцы и тяжело дышать.
— Не бойся, — сказал Эйтан, кладя ладони ему на ягодицы, — я ничего не сделаю, только поцелую тебя туда.
Лэйме издал нервный смешок, его страх не ушел, но потерял остроту, немного уступив возбуждению.
— Что они делали с тобой в плену? — вдруг спросил Эйтан, не переставая ласкать его задницу. — Их было много? Что они говорили?
И Лэйме задохнулся, воспоминания, те, которые он так долго гнал, внезапно обрушились на него. Эйтан прижался горячими губами к его дырке и обвел ее языком, а Лэйме содрогнулся в беззвучных рыданиях, прошлое вставало перед ним, и самое ужасное было то, что его возбуждение, до того слабое и скованное страхом, приобрело от этих воспоминаний постыдную силу и запредельную остроту. Он глухо застонал, грызя подушку, пока Эйтан трахал его языком, и кончил, не прикасаясь к члену — испытывая такое ослепительное наслаждение, которого не знал ни разу в жизни. Наверное, Тэргон был прав, говоря, что его место на цепи у кровати, только последняя шлюха способна найти удовольствие в воспоминаниях о насилии и унижении.
========== 99. Долг ==========
С того пикника мы принесли не только раков, но и множество запеченной в грязи рыбы. И той же ночью милахи моей сестрички и Кортэна устроили “Большой Рыбный Кошмар-Маскарад”, на который надо было приходить в дурацких костюмах. Ясси нарядился котиком — золотым с черными полосками — он утверждал, что такие в изрядном количестве водятся в лесах светлого юга, и что они вовсе не милые, а очень даже кошмарные и страшные. Я заявил, что никаких кошмарных костюмов надевать не буду и вообще у меня дела. Но Ясси вздохнул так печально и так жалобно сказал, что пойдет тогда на маскарад в костюме очень одинокого котика с выводком (с собой у него была корзина с нашими котиками), что я тут же раскаялся в своей черствости и бесчувственности.
— Тогда тебе надо будет тоже надеть ушки! — обрадовался Ясси. — Или, может, шапочку-ктулху? У меня есть такая.
— Нет! — я достал ремень и соорудил ошейник с цепочкой: — Я буду хозяином полосатого котика!
Ясси захихикал и подставил шейку.
Динара с Кортэном нарядились Призрачными Охотниками — очень выгодное маскарадное решение, надо всего-лишь вставить за уши перья и надеть что-нибудь белое. И как мне самому это в голову не пришло! Вот что значит — всю жизнь линять с подобных праздников, последний раз меня папочка заманил туда еще ребенком и нарядил снежинкой.
Традиционных снежинок и листиков было и сейчас много, но в этом году, очевидно, появился новый маскарадный тренд: наряжаться тварями. Вот откуда у моего милашки шапочка-ктулху! “Цепочка, цепочка, хаосит и котик на цепочке! Ошейник!” — восторженно шелестели приглашенные родичи и соседи.