Секрет Пегаса

К тому моменту, когда поезд, негромко брякнув сцепами, остановился, Лэнг успел отбросить и этот вариант. Он решил направиться в Трастевере. Рейлли помнил этот район еще с тех пор, когда не был знаком с Дон. И как часто бывает во многих городах, где имеются крупные районы, отделенные от основной части города рекой, обитатели Трастевере считали себя почти иным народом, куда большими римлянами, чем жители всего остального Рима. Точно так же бруклинцы считают лишь себя истинными ньюйоркцами и смотрят свысока на всех остальных, а обитатели Рив Гош  [32]никого больше не назовут истинными парижанами.
  
Когда-то Рейлли заинтересовала история Трастевере. В XVI веке его населяли, выражаясь по-современному, римские синие воротнички, искусные ремесленники, строившие соборы, писавшие фрески и высекавшие из камня монументы. Здесь работали Микеланджело и Леонардо. В наше время район стал раем для богемы, пристанищем безработных музыкантов и художников, пытающихся продать свои произведения.
Там на пьяцца Масти находилась траттория, где он когда-то ел пиццу с чехом-перебежчиком. Еда была отвратительной, оформление — и того хуже, в основном фотографии в разных видах двух итало-американских звезд — Синатры и Сталлоне. Пианист громко калечил американские мелодии пятидесятых годов. У Лэнга потом и мысли не возникало прийти вместе с Дон в это заведение.
В соседнем доме находился pensione, несколько комнат с минимумом удобств, в районе, малопривлекательном для туристов, тем более американцев.
Идеально.
По-итальянски он почти не говорил, разве что в пределах туристского разговорника: спросить, где туалет, да пожаловаться на дороговизну. Еще пригодное на все случаи жизни «prego», слово-хамелеон, которое может означать все, что угодно, от «побыстрее» до «добро пожаловать». К сожалению, латынь, которой Рейлли владел гораздо лучше, была здесь не в ходу, точно так же, как в современной Америке мало кто понял бы английский язык времен Чосера. Впрочем, сейчас это было неважно. Водитель такси, в которое Лэнг сел на вокзале, владел итальянским еще хуже. Впрочем, несмотря на малые лингвистические способности, он, похоже, отлично освоился в Риме. Тормозами шоферюга, кажется, вовсе не пользовался, зато все время сигналил и размахивал руками, бросая руль. Преодоление нерегулируемых перекрестков могло сойти за тест на содержание тестостерона.
Поскольку по четырем из каждых пяти улиц не могло продвигаться ничего, кроме вездесущих мотороллеров «веспа» и велосипедов, ехать пришлось окольным путем. Вскоре Лэнг понял, что ему будет гораздо спокойнее, если не смотреть на то, что происходит вокруг. Поэтому он закрыл глаза, вцепился в сиденье и вознес молитву Меркурию, римскому богу, покровителю путешественников, оказавшихся в опасности.
Автомобиль резко затормозил, и Лэнг напрягся, ожидая, что сейчас раздастся скрежет сминаемого металла. Вместо этого сзади донеслась продолжительная тирада, явная ругань на итальянском языке. Он открыл глаза. Такси находилось на Палатинском мосту. Внизу беззвучно протекал в своей бетонной тюрьме грязно-зеленый Тибр, окаймленный деревьями.
Лэнг вспомнил одно из замечаний Дон: в отличие от Парижа, Лондона и даже Будапешта, Рим со стороны реки производит далеко не лучшее впечатление. Она объяснила, что Тибр больше похож на городские задворки, на досадную помеху, а потому к нему не обращено фасадом ни одно из сколько-нибудь примечательных зданий, к тому же он протекает на отшибе от центра античного, средневекового и современного Рима. Как это очень часто случалось, Дон сформулировала вслух ту мысль, которую Рейлли никак не мог додумать до конца. Это было еще одной причиной того, что с ее уходом в его жизни образовалась пустота, и, как он подозревал, эта пустота никогда уже не заполнится.
Впереди справа в буром облаке смога плавал купол собора Святого Петра, пятно отстраненной безмятежности, вознесенное над уличным хаосом раннего утра. Поворот направо — и реку сменили дома в три и четыре этажа с щербатой штукатуркой, будто излучавшей розовый свет под лучами восходящего солнца. По церкви в романском стиле он узнал пьяцца Санта-Мария-ди-Трастевере. Маленькая площадь была битком забита бабушками, толкавшими перед собой коляски с детьми, и мужчинами, разгружавшими грузовики. Район, казалось, потягивался и зевал с похмелья, приходя в себя после вчерашнего. Нынче вечером темнота вновь загонит стариков и детей в дома, а их места займут джазисты, мимы и юные свингеры. Ночью пьяцца превращалась в Бурбон-стрит  [33], Рив Гош или другое вызывающе веселое место какого-либо иного города.
Такси свернуло в переулок, заняв чуть ли не всю его ширину, и как-то неуверенно остановилось. Маленькую площадь, вымощенную камнями, о которых невозможно было сказать, уложены они вчера или несколько веков назад, тесно окружали обветшавшие дома. Сюда еще не пробивалось ни лучика утреннего солнца, и появлялось жутковатое ощущение, что тени здесь упрямо сопротивляются наступлению нового дня.
Лэнг вышел из машины, расплатился с водителем, дав ему намного больше обещанного, и пересек площадь, раздумывая на ходу, не поискать ли чего-нибудь получше. Памятная траттория была еще закрыта, зато рядом, у входа в pensione висело объявление, извещавшее о наличии свободных мест. Он дважды стукнул в тяжелую дверь массивным молотком. Изнутри послышался звук отпираемого замка, затем второго, третьего, наконец дверь со скрипом распахнулась на железных петлях.
Лэнг совершенно забыл о замках.
То ли город был напуган постоянными ограблениями, то ли его обитатели питали особое пристрастие к замкам. Чтобы попасть в свой отель ночью, как правило, приходилось открывать два, а то и три замка, потом еще пару, чтобы попасть на свой этаж, и еще два или три, чтобы проникнуть в номер. Постояльцу какой-нибудь маленькой гостиницы, где не держали ночного портье, приходилось таскать с собою больше ключей, чем, пожалуй, тюремному надзирателю.
— Si?
Перед Лэнгом стоял старик. Он казался настолько хрупким, что было удивительно, как ему удалось открыть громадную дверь.
— Una camera, — сказал Рейлли.
Да, ему требовался номер.
Старик изучающее посмотрел на Лэнга. Тот хорошо знал этот взгляд. Содержатель гостиницы прикидывал, сколько можно запросить за комнату. Отступив в сторону, он жестом пригласил потенциального постояльца внутрь.
— Una camera. Si.
Лэнг старался по возможности скрыть свой американский акцент.
— Con bagno? — С ванной?
Старикан, судя по всему, решил, что финансовые возможности этого гостя повыше, чем у большинства его обычных клиентов — студентов и путешествующей бедноты. Он помотал головой, дескать, в номере нет ванной, но тут же, опять жестом, предложил Лэнгу пройти с ним.
Рейлли проследовал за стариком по неосвещенной лестнице, потом через холл к открытой двери. Обстановка внутри оказалась как раз такой, какую Лэнг ожидал увидеть в пансионе: двуспальная кровать с подушками и бельем, сложенными в изножье. У стены комод со следами многочисленных сигаретных ожогов на фанеровке, имитирующей дорогое дерево. Над ним зеркало в пластиковой раме. Вычурный платяной шкаф, тоже с зеркалом, сочетался с комодом разве что по возрасту.
Лэнг подошел к единственному окну и был приятно удивлен, увидев, что оно выходит во двор, в один из тех поразительных римских уголков, где можно укрыться от шумных и неприветливых улиц. Как и большинство таких мест, дворик был превращен в скромный по размерам, но плодородный огород — это тоже одна из своеобразных особенностей итальянцев. Хотя стоял только апрель, на высоких пышных кустах висели крупные алые помидоры. Виднелось несколько баклажанов, успевших потемнеть. Лэнг рассмотрел также базилик и орегано, без которых нельзя представить себе ни одного итальянского сада, и еще какую-то не известную ему зелень.
  
Старик между тем тараторил с такой скоростью, что Лэнгу было бы трудно его понять, даже если бы он свободно владел итальянским. Рейлли решил, что старик расхваливает комнату.