Секрет Пегаса
Не единожды был я бит по рукам за святотатственные слова и потому решился ответить так:
— Но ведь Церковь Христова вскоре превозможет их.
Гийом снова рассмеялся, к великому неудовольствию приора. Смех редко звучал в этих стенах, ибо от такой роскоши все мы клятвенно отреклись.
— Беда не в Церкви Христовой, а в христианских королях и принцах. Они враждуют между собою вместо того, чтобы объединиться против неверных. Их больше тревожит сила других суверенов, нежели то, что дом Христов находится в руках неверных. — При этих словах он воздел руку и размашисто осенил себя Христовым знамением. — Многие из этих королей страшатся нас, неимущих рыцарей Храма.
Мне стоило бы прислушаться тогда к этим словам! Ежели я воспринял бы их и все, за ними стоящее, не ожидал бы сейчас неминуемой участи — столба, окруженного хворостом, который подожжет пылающий факел.
Вновь сознаюсь в грехе гордыни, каковую испытал, когда сей храбрый рыцарь, столь беззаветно служивший Христу, предпочел со мною, а не с аббатом прошествовать в трапезную, дабы вкусить вечернюю пищу. Преклоняя колени пред распятием, стоявшим позади стола аббата, дабы вознести хвалу Господу, я ощущал на себе взгляды всей братии.
Заняв отведенное ему место, наш гость с неудовольствием взглянул на миску с овсяной кашей.
— Как, без мяса? — спросил он, прервав чтение Священного Писания с аналоя [26].
В трапезной воцарилась тишина — столь сильно мы изумились тому, что кто-то, не будучи дворянином, мог возжелать здесь мяса, тем более в будни.
Аббат был весьма преклонных лет, и голос его из беззубого рта походил скорее на негромкий хрип. Он откашлялся, желая придать своим словам хоть некоторую звучность, чтобы его было слышно вне возвышения, на котором он сидел купно со старейшими братьями и своими помощниками по управлению обителью.
— Добрый брат, — молвил он. — На последней своей трапезе Христос вкушал лишь хлеб и вино. Сколь же благотворно сие питание! Возблагодари же Господа, ибо очень многие лишены даже сего скромного яства.
Гийом вновь рассмеялся, подняв глиняную чашу с вином, разбавленным водой.
— Ты прав, добрый аббат. Я благодарен за эту трапезу и за милосердие, кое проявили вы к бедному рыцарю, возвращающемуся из похода во славу Христову.
Удовлетворившись ответом, престарелый аббат вновь зачавкал крупяной кашицей, коей мы утоляли голод куда чаще, нежели чем-нибудь иным.
Не поднимая взгляда от своей миски и продолжая орудовать ложкой, Гийом вдруг прошептал мне:
— Я, конечно, не рассчитывал, что для меня заколют упитанного тельца, но даже ленивейший из людей способен изловить силками зайца. В здешних лесах я по дороге видел множество косуль.
Изумленный этими словами, за которые, ежели бы сказал их я, ждать бы мне страшной трепки если не за кощунство, то за дерзость, я осмелился спросить:
— Вы, рыцари Храма, по будням едите за вечерней трапезой зайца или косулю?
— За дневной тоже. Говядину или свинину. Кашки вроде этой не могут поддержать телесную крепость мужчины.
— Зато поддерживают крепость душевную, — тоже шепотом возразил брат, сидевший по другую сторону от него.
Гийом отодвинул свою миску, оставив кашу почти нетронутой. Лишь богачи или глупцы отвергают пищу.
— Против сарацин сражаются не души, а тела, — произнес он.
После трапезы орденский устав предписывал братии вернуться в часовню для исповеди, а затем разойтись по своим кельям и молиться в одиночестве перед повечерием [27]. На меня же было наложено послушание работать в маленькой счетной келье при ризнице. Близилась пора сбора урожая маслин, и мне надлежало рассчитать, сколько boissel [28]масла останется после выжимки для продажи. Я уже совершил расчет на грифельной доске и намеревался перенести его на вечный пергамент из овечьей кожи, как увидел пред собою Гийома.
Он улыбнулся мне во весь рот, полный прекрасных зубов, зашел за спину и заглянул через плечо.
— Эти значки неверных. Ты их понимаешь?
Я кивнул и спросил:
— А вы разве не понимаете?
Он вновь посмотрел на цифры, потом еще раз, склонил голову, нахмурился и ответил:
— Рыцарю нет нужды разбираться в буквах или цифрах. Это дело священников и монахов.
— Но ведь вы же входите в монашеский орден.
— Верно, только орден у нас особый. — Он снова рассмеялся. — Ты же заметил, что я не ношу власяницы и рясы, которые гнусно смердят и полны вшей. Я искупался, дабы смыть дорожную пыль. Рыцари Храма живут совсем не так, как прочие монахи.
— Вы, как я слышал, не соблюдаете завета Господа нашего насчет того, чтобы подставлять вторую щеку, — сказал я с неведомой мне дотоле смелостью.
— Я не верую еще и в то, что кроткие наследуют землю, как и в то, что Господь наш когда-нибудь говорил такое. Это лицемерие, ложная догма, выдуманная для того, чтобы держать сервов и вассалов в покорности.
От такого разговора я не на шутку встревожился, поскольку слова эти уже граничили с ересью. Но ведь произносил их рыцарь, на шее которого красовалось зримое доказательство того, что он ревностно служит Церкви и папе.
— Смирение — один из основных обетов нашего ордена, — сказал я.
— Без него начнется хаос, — ответствовал он. — Если армия будет выполнять сразу два приказа, быть ей разгромленной. Но я-то отрицаю кротость, а не смирение.
После этого уточнения мне стало чуть поспокойнее.
— Ты только цифры знаешь или записанные слова тоже можешь разобрать?
— Могу, если написано на латыни или по-франкски и большими буквами, — скромно признался я.
Он, похоже, задумался ненадолго, а потом вновь заговорил:
— Ты уже принял здесь постриг?
Я и представить себе не мог, зачем ему понадобилось это знать, но честно ответил:
— Еще нет.
— Такие люди, как ты, нужны моему ордену.
Я совсем растерялся:
— Но я не из благородного сословия, посему оружием вовсе не владею.
— Ты не понимаешь. Каждому рыцарю требуется эконом. В любом храме должны быть люди, способные считать деньги и имущество, умеющие что угодно записать и прочитать. На это место ты сгодишься, я уверен. Поехали со мною в Бургундию!
Столь же невероятным показалось бы мне предложение отправиться с ним на Луну. Мне в жизни не доводилось удаляться более чем на день пешего пути от того места, где проходила наша беседа.
— Не могу, — ответил я. — Ведь я нужен здесь моим братьям, чтобы они могли трудиться во имя Господне.
Не скажу, что улыбка, искривившая его губы, была такой уж благочестивой.
— Меня учили, что Бог, как правило, получает все, что Ему угодно, и не слишком нуждается в людской помощи. Я предлагаю тебе пищу три раза в день, причем дважды — мясо. Ты никогда больше не почувствуешь голода. Спать будешь в чистой постели, носить выстиранные одежды, а не это пристанище для полчищ блох, вшей и клопов. Станешь считать такие числа, о коих ныне и помыслить не способен. Но, если хочешь, можешь остаться здесь, сделаться тупым, грязным и голодным, уподобиться бессловесной скотине. Что так, что этак, ты все равно будешь служить Богу, уж будь спокоен.
Господь на некоторое время лишил меня дара речи. Я не мог ничего ответить. Догадайся я помолиться, попросить Всевышнего наставить меня и указать мне путь, то понял бы Его подсказку: откажись, останься. Но мне, как и почти любому отроку, мысль о роскошной жизни вскружила голову.
— Я уеду сразу после Prime [29], — сказал Гийом де Пуатье. — Даже лица умывать не стану, отправлюсь до свету, во славу Господа. Можешь поехать на осле моего оруженосца или остаться здесь, служить Господу незаметно, ничтожными делами.
На следующее утро я покинул тот единственный дом, который помнил в своей жизни, келью столь тесную, что туда только-только помещался соломенный тюфяк, и столь низкую, что я не мог разогнуться там во весь рост [30]. Поелику бедность входила в число обетов, приносимых бенедиктинцами, я не взял с собою ничего, кроме грубой рясы, в коей ходил, и мириадов насекомых, в ней обитавших. Ох, что бы мне выбрать и дальше терпеть ту ничтожную жизнь, к коей я успел привыкнуть!