Переворот

–Так. – сухо ответил юноша. Ему не нравилась эта идея. Но то, что произошло дальше, не понравилось уже не только ему, но и его матери.
Неожиданно юноша исчез тем же днём на несколько дней.
Плата за доброту
Перед ним стояла совершенно непривлекательная девушка: маленького роста, тощая, без каких-либо признаков наличия женских прелестей, угловатая. Генрих до последнего думал, что над ним шутят, переодев мальчика с длинными, грязными, рыжеватыми волосами в девичье тряпьё.
Нос неестественно кривой, но глаза .... Их нельзя было назвать красивыми, но они чем-то привлекали.
– Конечно, это не Матильда. Я бы свою любимицу не отдал. Бери что есть. –сказал Уолтон и обратился к девушке: – У тебя есть тёплая одежда?
Оливия засмеялась, обнажив свои зубы: парочка зияющих чёрных дыр вместо зубов отнюдь не придавали ей красоты:
– У меня её и не было никогда.
– Ну ты сам понял. – обратился Уолтон к Генриху. – Плату ты мне уже отдал. Забирай девку.
В глазах проститутки читался испуг.
– Не бойся, ты мне просто укажешь дорогу до своей деревни, а там я тебя отпущу, а сам отправлюсь дальше в восточную провинцию. – обратился Генрих к проститутке, заметив её внезапно исчезнувшую улыбку.
Страх сменился недоверием.
«Она всего лишь чуть старше Матильды. Кто же так над ней издевался?» – подумал Генрих.
– Идём, нам надо добыть тебе тёплой одежды. И обуви. Нам предстоит долгая дорога. – вслух произнёс он.
– Ты на неё спустишь всё своё жалование. – предостерёг его Уолтон. – Это не Матильда, тут нечего тратиться. Она выживет в любом случае.
Оливия стояла и растерянно мотала головой, глядя то на владельца борделя, то на старика. Генрих ушёл, попрощавшись.
– Ну что ты стоишь? Вот твой новый хозяин. Пошла вон отсюда! – прокричал Уолтон и девка, как будто проснувшаяся ото сна, побежала за Генрихом.
Они направились к рынку.
Рынок представлял собой скопище палаток из которых зазывали зайти к ним и купить их товар. Мулы, специи, ткани, металлы, горшки – всё воняло каким-то одним диким запахом. Толпы людей, кричащих, убегающих, жмущихся к тебе с намерением украсть незаметно твой мешочек с небольшим добром. Где-то среди палаток просит милостыню бродяга, но мальчишки в рваной одежде плюются в бедолагу, пока не видят их родители, а были ли вообще эти родители у них? Рядом спит другой бродяга: или уже мёртвый, или мертвецки пьяный.
– Надо быть начеку. Держись за меня и следи, чтоб никто не пытался дотянуться до моего пояса. – приказал старик Оливии. – Будет трудно найти одежду, все шьют самостоятельно. Тут только ткани продают. Если и найдём, то у заморского купца, а на это мне не хватит монет.
Оливия смотрела на Генриха удивлёнными глазами, будто увидела небывалое чудо.
– Ты чего так смотришь? – раздражённо спросил Генрих. «Правильно Уолтон говорил, дура – дурой».
– Почему?
–Что почему? О, ты умеешь говорить! Я уж думал, молчит, значит не умеет говорить. – язвительно сказал Генрих.
– Почему вы ко мне так добры? – спросила Оливия.
– Что? Я…а…ты просто оказываешь мне услугу. А чтобы ты её выполнила хорошо и не умерла по дороге, нам нужно купить тебе одежду и обувь. – смутился Генрих: «Лучше бы она молчала.»
Чудом они наткнулись на палатку с дешёвой одеждой. Купив Оливии новую юбку из шерсти, и такую же рубашку, он приказал ей держать свои новые вещи как можно сильнее, чтоб не вырвали из рук местные рыночные воры. К сожалению, из дешёвой обуви были только остроносые туфли на верёвках, которые совершенно не годились для долгой дороги. Пришлось купить такие же мужские сапоги, что и у Генриха, а они ему достались на службе и стоили целое состояние. Выбора особо не было. Потому Оливии достались хоть и дорогие, но бесформенные сапоги, которые были ей велики. Выглядела она нелепо, но ничто не смущало девушку. Она выглядела самым счастливым человеком в королевстве.
Так Генрих обнаружил, что денег у него практически не осталось: «Поверить только! Я на эти деньги мог купить себе мула или корову и жить счастливо в восточной провинции, но я потратил все деньги на проститутку.»
 
– У нас осталось совсем мало денег на еду и питьё, так что пить будем воду из рек, а еду будем есть только по крайне нужде. Просить будем, не знаю. – сокрушённо сказал Генрих.
– Не бойся, мы что-нибудь придумаем. – улыбнулась Оливия, в глазах которой читалась благодарность и покорность. Всю дорогу она смотрела на Генриха не переставая улыбаться. Старику на мгновение показалось, что девушка тронута умом, потому сама согласилась прийти к Уолтону на работу.
– У меня есть хлеб и немного сыра. Небывалое роскошь с королевской кухни. Это надо поберечь. Быстро захочется снова есть. А вот эти лепёшки очень даже бы и пригодились, но они слишком дороги для нас, – Генрих указал на женщину, торгующую теми самыми лепёшками. – потому попытаемся пройтись по домам и пособирать чего-нибудь съестного у добрых людей.
– Только для начала давай я переоденусь. – предложила Оливия.
– Тогда выйдем к лесу, чтоб тебя никто не видел. Не будешь же ты при всех тут переодеваться. – усмехнулся Генрих. Оливия не ответила ему и даже не улыбнулась на этот раз, ведь она не видела ничего дурного в том, чтобы так поступить.
Вместо этого, она покорно последовала за Генрихом в лес. Мужчина широко шагал, потому Оливия едва за ним поспевала, иногда приходилось бежать.
– Одежду лучше сжечь, в ней много вшей. – сказал Генрих. – Даже бродяжке такое не отдашь. Как ты в этом ходишь?
– У меня не было выбора. – запыхавшись, ответила Оливия.
– Помыться не получится, вода уже холодная, а банями пользоваться сейчас – небывалая роскошь. – сказал Генрих, звякнув монетками в руке.
– Я даже не была в них ни разу. – ответила Оливия.
Добравшись до леса Генрих начал собирать хворост для костра. Оливия скрылась в кустах, чтобы переодеться. Достав из кармана два остроугольных камушка, Генрих быстро выбил из них искру и тем самым развёл костёр. Всё это он делал машинально, а в голове роились мысли:
«Что происходит? Зачем я её с собой взял? Нет Матильды, ну так развернулся бы и ушёл, заказал себе повозку и поехал на службу. Но нет, взял какую-то некрасивую глупую девку. Зачем?»
Но что-то в глубине души подсказывало, что он поступил правильно.
«Да где она там пропадает? Уже должна переодеться.»
– Оливия! Ну где ты там? Не хочешь расставаться со своей старой одеждой?
Но в ответ ничего не прозвучало. Генрих подошёл к тем кустам, где переодевалась девушка:
–Оливия! Ол..
Но он обнаружил лишь её старую одежду.
«Неужели сбежала! Вот же действительно сучье отродье! Что я ей сделал? Неужели обратно к Уолтону? Да не может быть. Так же благодарна была! Все они, проститутки, такие. Не зря их и лупят как скотину. У этой вообще так зубы выбиты. Не зря Уолтон мне говорил, что проблем доставит. Потратил деньги на одежду и всё, сбежала. Нет, не побежит же она к Уолтону в новой одежде, зачем? А вдруг её сейчас тихо похитили? Сколько ж людей на рынке бегают. Может кто заприметил, да ещё с чем-то в руках. Убьют и одежду эту продадут. Да что там одежда. Сапоги целое состояние стоят. Или просто попользуются и бросят. Надо попытаться найти.»
Генрих пошёл искать по лесу хотя бы следы или сильно примятую траву, если её насильно тащили. Слегка примятая трава от сапогов указывала на то, что девушка сама держала путь на рынок, никто её не тащил. Вернувшись обратно на рынок, он стал искать глазами Оливию, но народа было столько, что все люди превратились в одну сплошную серую массу из лохмотьев и тряпок – отыскать Оливию было невозможно.
Генрих прождал на рынке до того времени как все купцы свернули свои товары и уехали на гружённых тележках. Бледнел закат, а Генрих так и сновал уже по давно пустующему рынку. Как нельзя кстати Уолтон оказался победителем: «Без денег, и без бабы. А ведь и правда: денег осталось мало, но мне одному ещё можно прокормиться до восточной провинции, но как туда доберусь?