Системный звиздец. Теория Выживания (СИ)

Я медленно разворачиваюсь в кресле.
На трибуне — Марк Витальевич . Он лежит лицом в клавиатуру ноутбука, его поза неестественна и окончательна. На большом экране за его спиной, ярко и бессмысленно, висит его рабочий стол. И прямо по центру — часы.
09:30.
Ровно.
И уже кто-то, кажется, его заместитель, подскакивает к трибуне, что-то кричит, трясет его за плечо.
  
А я просто сижу. И смотрю на эти цифры на экране: 09:30. Апокалипсис, блин, по расписанию. Мишка оказался провидцем. 
Время, долбанная цифра, переползла на 09:31. Мир еще не взорвался, не разверзся. Ладно, похоже, я сам себе тут кино накручиваю. От нервов, наверное. Или от этой конской тошноты, что подкатывает к горлу.
- Еб*, что с ним? Устал, упал? - Миша
Я ответил: - Нет, бл**ь, резко лёг.
Мишка откинулся в кресле, зажмурился, замотал головой, будто отгоняя мух или навязчивые мысли. Выдохнул с таким напряжением, что весь побелел, как стена. Ему тоже хреново? Или просто душно стало?
- ААААА, - внезапно завизжал заместитель шефа, напугав и меня, и Мишу до усрачки. Мы повернулись туда.
И дружно, синхронно так, смачно ах*ели.
Марк Витальевич, наш шеф, уже не просто лежит. Он... двигается. Тянется руками к своему заместителю, пальцы скрючены, будто когти. А тот «зам», сопли пузырями, зажимает одной рукой шею. Из-под ладони что-то тёмное сочится, жирными пятнами на рубашку ложится. Но самое п*здецкое — это голова Марка Витальевича. Она вывернута как-то... кривовато. Не по-человечески. И ему, судя по всему, на это вообще похуй. Он тянется..
Все вокруг, как в замедленной съемке, начали отползать, отпрыгивать, кто-то рванул к двери, наверное, за охраной с КПП орать.
Но и мне уже так похуй на всех них. Меня накрыло по-настоящему. Собственный пульс — набат, бьющий прямо в мозг через уши. В глазах пляшут чёрные точки, и каждый раз, как моргаю, мир на секунду расплывается в мутное пятно. Голова кружится так, будто я на карусели в аду. А тошнота... Тошнота поднялась от самого низа живота и стоит комом в горле. И ещё одно чувство — будто через всё тело, от макушки до пяток, прогнали стальной лом, холодный и тяжёлый, и теперь этим ломом меня ещё и в кресло вдавливают.
Сквозь туман боли, сквозь это куриное зрение, где всё плывёт и двоится, мне в глаза врезалась... табличка. Чёткая, ясная, как в каком-то дешёвом VR-тренажёре или в хедшоте из игры.
[Приветствуем. Вы пока плохо понимаете изменения в окружении и в вас самих. Но чтобы у вас был шанс дальше в чем-то разобраться, а не стать пустыми, то вам нужно сейчас нейтрализовать ближайшие угрозы вашей жизни. Успехов, на связи.]
Я не успел даже подумать «что за бред?», «глюк на фоне паники» или «мне окончательно пиз*ец».
Потому что в тот же миг меня отпустило. Ровно и резко. Как будто кто-то выдернул штепсель из розетки, в которую было воткнуто всё моё состояние — и тошноту, и слабость, и эту сдавливающую тяжесть. Всё испарилось.
Рядом Мишка тоже с судорожным, шипящим звуком вдохнул полной грудью, будто его только что вытащили из воды. Я видел, как его взгляд прояснился — дикий, ошалевший, но СФОКУСИРОВАННЫЙ. В жилах у обоих, еб*ть, не кровь побежала, а чистый, ледяной адреналин. Слоновья доза. Мир стал чётким, ярким, медленным.
И в этой новой, пугающей чёткости мои глаза зафиксировали деталь. Ту самую «ближайшую угрозу».
Бледная, с синеватыми прожилками, скрюченная рука Марка Витальевича. Она уже не просто беспомощно лежала. Она, с противным, хрустящим звуком, оторвалась от трибуны и теперь медленно, но неумолимо тянулась через проход между креслами. Прямо ко мне. Длинные, жёлтые ногти на концах пальцев. Цель явно не была погладить по макушке.
«Нейтрализовать ближайшие угрозы». Слова из таблички прозвучали в голове не мыслью, а приказом. Чётким и безапелляционным.
Угроза была вот она. На расстоянии вытянутой руки. И она тянулась, чтобы сократить это расстояние.
Всё произошло за секунды. Мы с Мишкой переглянулись — в его глазах был тот же животный, не требующий слов расчет: «Нах*й отсюда!».
— Бежим! — выдохнул я, и мы рванули к двери конференц-зала, сбивая друг друга с ног в паническом порыве.
Я первым схватился за ручку, рванул на себя. Ничего. Толкнул — железо упиралось в упор. Заперто. Бл*дь!
— Открывай, с*ка! — зашипел Мишка, нажимая всем весом на массивную дверь. Она не поддалась ни на миллиметр. Мы оглянулись.
Зал был пуст. Совершенно пуст. Ни кричащего «зама», ни убегающих коллег. Только мы, хаос сдвинутых стульев, и... он. Марк Витальевич стоял у трибуны, чуть покачиваясь. Его шея была вывернута под невозможным углом, голова болталась, будто на разорванных шарнирах. Он издавал тихий, мокрый хрип.
И у его ног, на дорогом ковре, лежала Кристишка. Моя милашка из отдела кадров. Одна её рука была вытянута, как будто в последний момент она что-то пыталась оттолкнуть. А на её лице, прямо там, где должен был быть милый, умный глаз — зияла тёмная, аккуратная дырка.
— Ох*еть... — прошептал Миша. Его лицо исказилось не то от ужаса, не то от брезгливости.
И в этот момент Марк Витальевич дернулся. Не как человек — как марионетка, у которой дёрнули за все нитки сразу. Он рванул вперёд с невероятной, противоестественной скоростью. Не ко мне. К Мишке.
Руки, эти бледные когтистые лапы, уже были направлены на горло товарища. Я не думал. Просто врезался в Мишку плечом, отшвыривая его в сторону. Сам кувыркнулся за ним, ударившись спиной о ножку стола.
Марк Витальевич пролетел мимо, врезался в стену с глухим стуком, но тут же, как неваляшка, оттолкнулся и снова развернулся к нам. Его хрип стал громче, злее.
— Креслами! — заорал я, хватаясь за спинку ближайшего кожанного «трона». — Бей, бл*дь, его!
Мишка, не раздумывая, последовал примеру. Мы, как два гладиатора с дерьмовыми щитами, понеслись на эту ходячую проблему. Первый удар моего кресла пришелся ему в грудь. Раздался звук, будто били по мешку с мокрым цементом. Он отшатнулся.
— Голову, еб*ть, голову! — орал Мишка, замахиваясь.
Мы били. Били креслами, от души, с диким, истеричным усердием. Кожаные монстры оказались на удивление прочным оружием. Но его голова... Бл*дь, его голова была сделана, похоже, не из кости, а из какой-то еб*ной мраморной крошки. Кресло отскакивало, оставляя вмятины, срывая кожу и куски чего-то тёмного и сухого, но череп не трещал. Он только мотал ею из стороны в сторону, рыча и царапая воздух.
— Ноги! Валим с ног! — прохрипел я, уже на пределе.
Мы синхронно, будто тренировались, ударили креслами по его коленям. Раздался наконец-то удовлетворяющий хруст. Марк Витальевич рухнул на пол.
И тут мы набросились. Бросили кресла и начали бить. Просто бить. Ногами, в эту еб*чую, неразбиваемую башку. Всей тяжестью, с остервенением, с ненавистью и страхом, которые клокотали внутри. Ботинки вминались в лицо, с хрустом ломали нос, выбивали зубы, но череп всё ещё держался, будто бронебойный.
— Да сдохни же, тварь! — выл Мишка, с каждым ударом всё больше бледнея и заливаясь потом.
Наконец, после очередного, со всего размаха, удара каблуком в висок, раздался долгожданный, тупой, глубокий треск. Что-то внутри наконец сдалось. Голова откинулась, движения замедлились, а потом и вовсе затихли. Тело лишь ещё пару раз дёрнулось в предсмертной судороге.
Мы отпрянули, тяжело дыша. Оба в поту, в синяках, с дикой болью в руках и ногах. Смотрели на бесформенную, изуродованную массу, которая ещё недавно была нашим начальником.
— Из чего, бл*дь... голова... — выдохнул Мишка, с ужасом глядя на свои потрёпанные ботинки. — Из гранита, что ли?
  
Я ничего не ответил. Просто смотрел на дверь, которая всё так же не открывалась. И на табличку в воздухе, которая теперь мигала новым сообщением: [Угроза нейтрализована. Адаптация продолжается.]
Нам был «успех». На связи. Охуенно.
Мы стояли, тяжело дыша, в тишине, нарушаемой только нашим хрипом и противным тиканьем часов на большом экране. Казалось, кончилось. Окончательно.