А теперь любите меня
— Я вернусь, — ответил я. — Пойду обналичу чек и заберу свои вещи.
В студенческом общежитии я запихнул в сумку одежду, взял любимые книги.
Я забрал деньги, которые сэкономил с моего Пособия на питание, — немного, но на них я мог довольно долго протянуть, довольствуясь только макаронами и картошкой. Меня это не беспокоило.
Хватит медицины. Я оставляю им Христову манию возвращать зрение слепым, оставляю удовольствие ампутировать части тела и копаться в задах знаменитых актеров.
Часть вторая
Наблюдаемый в своей естественной среде, каждый организм способен создать стратегии, которые позволят ему использовать ресурсы его окружения.
17
Вот уже месяц я ночью и утром сидел в гостинице, а после обеда и вечером — в баре.
Я тщательно все проанализировал и пришел к заключению, что ошибался с самого начала, потому что перепутал чувства. Я принял за любовь то, что ею не являлось.
Взять, к примеру, родителей других учеников в день церемонии в Пансионате. Они испытывали не любовь, а что-то вроде жалости, разбавленной утешением. Это чувство можно назвать Утешающая жалость. Ее чувствуешь, когда перед тобой находится кто-то ниже тебя и жизнь его ущербна, и вдруг он получает то, что все хотели. Или возьмем человека, которому госпожа профессор отрезала половину тела, — представьте, что он участвовал в лотерее и выиграл главный приз, вот тогда остальные участники скажут: «Даже лучше, что бедняге тут повезло, у меня-то хотя бы обе ноги на месте». Им будет его жалко, но они найдут утешение в том, что не лишены половины тела. Такова Утешающая жалость.
В день церемонии в Пансионате, хотя я и набрал больше всех баллов, обставив их дорогих отпрысков, родители говорили себе: «Даже лучше, что отличился этот бедный мальчик, у моего сына хотя бы есть оба родителя».
Возьмем студентов факультета. Прежде всего меня окружали те, кто хотел, чтобы их заметили в моей компании или чтобы они могли сказать, что знают меня, — ведь я стал знаменитостью. Многие знаменитости ошибаются, полагая, что люди любят их, а люди всего лишь хотят засветиться в их компании или как-нибудь похвастаться, что знакомы с ними. Люди думают, что если их увидят с какой-то значимой персоной, они сами тоже станут «значимыми», такое желание можно было бы назвать Стремлением к значимости.
Другие студенты просто восхищались мной, кто-то восхищался и завидовал одновременно — это чувство можно было бы назвать Завистливое восхищение.
Существует бессчетное количество комбинаций чувств.
Господин Префект испытывал Удовлетворенное довольство. Он был доволен, потому что я находился под опекой Государства, а он представлял это Государство и был удовлетворен, потому что я не окажусь в тюрьме или на улице, как остальные.
Господин Декан чувствовал ко мне Нарциссическую привязанность: он любил меня исключительно потому, что любил себя и думал, что я похож на него.
Что касается моего учителя по биологии, я не мог с точностью сказать, любил он меня или жалел — возможно, и то и другое одновременно.
А Юлия?
Юлия заметила меня и улыбнулась мне до того, как я добился успеха. Но она обладает способностью выделять людей в беде. Любила ли она меня за это? На самом деле существовал простой способ это проверить: достаточно будет привести ее в бар.
В баре мое отчаяние не бросалось в глаза, оно смешивалось с отчаянием других. Так черноту бабочки не видно на почерневших от угля стволах деревьев. Что-то вроде маскировки. Я называю это Отчаяние бабочки.
Если Юлия переступит через порог бара, она не сможет больше видеть мое отчаяние и ее настоящие чувства ко мне раскроются.
Но я решил этого не делать. Не приводить Юлию в бар.
Во-первых, Юлия слишком утонченная для такого места. Ну а потом, что бы я делал, если бы понял, что она меня любит? Я больше не хотел быть врачом, у меня не было ни малейшего представления о том, чем я хочу заниматься в жизни, у меня не было ничего, и ко всему прочему я открыл в себе настоящую страсть к пиву.
Я привязался к Юлии, но недостаточно для того, чтобы причинить ей боль.
18
Когда я вернулся в гостиницу, чтобы в ней поселиться, я спросил у хозяина, в каком номере я спал, десятом или шестнадцатом. Мне просто надо было знать, но он так на меня зыркнул, будто подозревал за моим вопросом макиавеллевский заговор.
— Номер написан на двери, — сказал он, не спуская с меня глаз и силясь понять, что я скрываю.
— Я знаю, — ответил я, — но у меня не получилось разобрать, десять это или шестнадцать.
Он продолжал пристально смотреть на меня, словно пытаясь раскусить мои намерения.
— Шестнадцать, — изрек он наконец.
Я подумал о числах на дверях справа и слева от моей, они не подчинялись никакой математической логике.
— Почему числа не идут последовательно? — спросил я.
Он скрестил руки и приподнял бровь, показывая мне, что, каким бы ни был мой коварный план, я не смогу его воплотить.
— А для чего бы им быть последовательными? — произнес он так, словно это была фраза века, которая заткнет мне рот навсегда.
— Чтобы клиентам было проще отыскивать номера, — предположил я.
Он улыбнулся, слегка кивая головой, — будто понял, куда я гнул. Я спрашивал себя, что же он мог понять. Возможно, он просто блефовал.
— Если клиент хочет отыскать что-то в моей гостинице, ему просто нужно взглянуть сюда, — заявил он, ткнув указательным пальцем в бумажку, прилепленную скотчем к его столу.
Я взглянул на листок: это был нарисованный от руки план. Прямые линии означали коридоры этажей, и на каждой линии располагались маленькие прямоугольнички с вписанными цифрами. Я изучил последовательности чисел, ни одна не являлась логической.
Управляющий положил руку на план.
«Теперь он решит, что я зануда?»
Когда я поднимался по лестнице в свою комнату, то услышал его голос у себя за спиной:
— Я слежу за тобой, малыш.
19
Бар был настоящим маленьким городком внутри большого. Завсегдатаи бара были его жителями, захаживали и туристы. Этот город походил на все остальные: с честными горожанами и проходимцами, кодексами и законами; а главой города была Хозяйка.
Большинство жителей города отзывались на прозвища. Некоторым прозвища давались из-за особенностей внешности: вроде Хромого, который хромал, или Косого, который косил. Иногда клички несли обратный смысл: например, Толстяком называли человека, худого как спичка. У некоторых были ласковые прозвища, вроде Дурачка или Момо, братьев Дюкон: Дюкона с «Т» и Дюкона с «Д», а некоторые носили прозвища по своей профессии, вроде Почтальона, который служил почтальоном, или по профессии, связанной с их занятием, например, Пожарник на самом деле был огнеглотателем. Те, кого окрестить было не так просто, обладали сложными прозвищами, вроде Дрянного Поэта или Дерьмового Писателя. И наконец, «уважаемые» жители имели право на собственное имя, как Шарль или Мириам.
Даже сам бар, у которого не было названия, получил прозвище: Бар Никчемностей. Как-то Дрянной Поэт написал на двери туалета:
В Бар Никчемностей зайди,Обопрись о стойку,Рюмочку «Рикара» закажи.В Никчемностей БареВстретишь зэка старого,Новичка в пьяном угареИ дурака закоренелого.В Никчемностей БареЕсть и болтуны-поэты,И полуночники в кошмаре,И мастера без трафаретов.В Никчемностей БареДевицы с взглядом блуждающимРядом посадят, как в будуаре,И руку протянут желающим.В Никчемностей БареЛитры историй, два аршинаСпоров, как на базаре,И надежда на дне кувшина.Так в Бар Никчемностей зайди,Обопрись о стойку,И кто-нибудь тебя «Рикаром» угостит.