Жизнь в белых перчатках

Разумеется, несколько репортеров позвонили, чтобы поинтересоваться, что она думает насчет отцовского замечания, и Грейс была как никогда благодарна своей актерской выучке, позволившей ей издать деликатный смешок и недрогнувшим голосом проговорить:
— О-о, папочка, как всегда, шутит.
Фрэнк Синатра не ошибался: настало время, когда ей пришлось противостоять лавине статей и мнений возмущенной публики, недовольной тем, что победа не досталась Джуди Гарланд. Сама Джуди любезно прислала букет розовых пионов в качестве поздравления, и Грейс немедленно от руки написала ей открытку с благодарностями и отправила ее вместе с самым прекрасным одеяльцем для новорожденного, которое ей только удалось купить.
  
Она пыталась не обращать внимания на все эти разговоры, но получалось скверно, ведь возможность победить даже не приходила ей в голову, ни к чему подобному она не готовилась. Широко распространилась точка зрения, что Грейс не должна была победить, и она с горечью думала, будто все вокруг тоже считают, что, раз уж победа не досталась Джуди, торжествовать должна Пегги, и вообще сговорились между собой. В результате она чувствовала себя хуже некуда; так плохо ей не было уже много лет. Даже от доброго замечания Хича: «Не позволяй маловерам испортить тебе настроение. Ты — моя священная корова» — настроение поднялось лишь примерно на час. Если так, почему в своей следующей картине, черт возьми, он снимает Дорис?
Труднее всего было сохранять радостное выражение лица, помогая Лизанне организовывать ее июньскую свадьбу, пока Олег фотографировался по всему Манхэттену, и каждый вечер при нем находилась новая красотка. Итак, младшая сестра выходит замуж, а отец по-прежнему отдает предпочтение старшей сестре. И Келл, конечно, остается недосягаемым «золотым мальчиком».
В ту весну трещины в броне Грейс заметила лишь ее давняя подруга Мари. Они вместе стояли в большом саду при церкви в Ист-Фолле, вокруг бегали детишки в одежде пастельных тонов, охотясь за пасхальными яйцами.
— Все вокруг не так замечательно, как может показаться, — сухо сказала Мари. — Где-нибудь через пару минут начнутся слезы оттого, что брат или сестра нашли больше яиц, а в течение двух часов, когда эйфория окончится, все дети до последнего будут не в себе, и матерям придется сделать то, что каждая из нас клянется никогда не делать, а именно усадить чад перед телевизором и немного вздремнуть, потому что накануне мы легли слишком поздно, распихивая яйца по всему дому. Мужья же тем временем отправятся играть в гольф.
Грейс засмеялась:
— Ты всегда знаешь, что именно мне надо услышать.
— Ох, это я еще не упомянула, что окорок будет стоять в духовке и пересушится в ожидании, когда вышеупомянутые мужья вернутся по домам, благоухая виски и сигарами, — добавила Мари.
Грейс засмеялась еще сильнее.
— Но папочки, конечно, окажутся в глазах детишек героями, потому что принесут с гольфа еще шоколаду, чтобы окончательно перебить аппетит детям перед окороком.
— Звучит замечательно, — сказала Грейс, утирая слезы со щек.
— Просто мечта, — невозмутимым тоном согласилась Мари, и Грейс на миг почувствовала благодарность за свою собственную жизнь со всеми ее неприятностями.
Ясно было, что, предложи она поменяться проблемами, подруга в тот же миг согласится и даже глазом не моргнет.
* * *
Грейс не собиралась возвращаться на юг Франции всего через год после съемок «Поймать вора», во многом оттого, что понимала: воспоминания о лучших моментах романа с Олегом будут подстерегать ее в каждой бутылке вина, каждом уличном бистро и на каждой мощеной улочке. Но первое мая застало ее над Атлантикой в кресле первого класса, и солнце садилось в до неприличия оранжево-розовое небо. Она летела на кинофестиваль в Каннах, где должны были отметить фильм «Деревенская девушка».
За прошедшие с Пасхи недели ее жизнь вроде бы перестала быть такой неопределенной. Студия «Эм Джи Эм» возобновила контракт, и теперь Грейс могла сыграть в «Лебеде»: эту пьесу Мольнара переделал для кино лично Дор Шэри, он же выступал в качестве продюсера. Была еще и упомянутая Бингом версия «Филадельфийской истории», переписанная и положенная на музыку к тому времени, как Грейс села в самолет, и обещание роли Мэгги в фильме «Кошка на раскаленной крыше» сразу после того, как одноименная пьеса сойдет со сцены на Бродвее. Грейс чувствовала своего рода мстительное удовлетворение оттого, что становится популярной актрисой благодаря киноверсиям бродвейских постановок. Все началось с «Деревенской девушки», продолжится «Лебедем» и «Кошкой…», и как знать, какие еще возможности представятся ей потом?
Неожиданно быстрому заживлению сердечных ран способствовало и тайное, но весьма приятное внимание темноволосого загадочного красавца Жан-Пьера Омона, который тоже собирался в Канны. Он позвонил ей ни с того ни с сего, чтобы поздравить с «Оскаром», и у них завязалась непринужденная, порой прерываемая громким веселым смехом беседа, продолжившаяся за ужином и выпивкой.
Они говорили о пуделях, пирожных, давних совместных работах на телевидении и недавних в кино. «Давай оставим это в тайне», — сказала Грейс, проснувшись наутро в его смятой постели перед тем, как им предстояло лететь во Францию на разных самолетах. Он согласился. У Грейс возникло ощущение, что они оба осознают и принимают временный характер их отношений. Он был первым человеком, с которым она занималась любовью без мыслей о будущем и находила в подобном романе удивительную свободу и удовольствие. В нем можно было получить мимолетное наслаждение, вроде как от песочных замков, пока их не разрушит набежавшая волна.
В поезде из Парижа в Канны Грейс краснела, вспоминая ночь с Жан-Пьером, надеялась, что никто этого не замечает, и вязала теплый плед, чтобы на девичнике подарить его Лизанне. Она представляла, как младшая сестра с мужем будут холодными вечерами вместе кутаться в ее подарок, сидя у камина с книгой или за просмотром любимой телепередачи, но мысли то и дело убредали в сторону куда более фривольного времяпровождения, которое планировали они с Жан-Пьером.
Грезы оборвались, когда Глэдис, баронесса де Сезо-ньяк, с которой она познакомилась во время съемок фильма «Поймать вора», предложила вместе пообедать в вагоне-ресторане. При упоминании о еде Грейс внезапно почувствовала голод, согласилась и отложила вязанье.
Вагон-ресторан представлял собой позвякивающий, гудящий улей актеров и сотрудников разных студий, которые направлялись на фестиваль. Они с Глэдис присоединились к Оливии де Хэвилленд и ее мужу, Полу Галанте, редактору журнала «Пари Матч». Трапезу начали с хрустящего морковного салата с редисом, разговора о фильмах, которые им больше всего хотелось бы посмотреть, и сплетен про обойденных вниманием кутюрье и романы на стороне. К облегчению Грейс, никто не смотрел на нее искоса, не задавал наводящих вопросов, и она почувствовала себя в безопасности при мысли, что ее роман с Омоном остается тайным, как им обоим и хотелось.
Когда принесли главные блюда и Глэдис с Оливией принялись болтать о совместных планах, Пол повернулся к Грейс со словами:
— Рад, что мы встретились. Это избавляет меня от попыток найти вас при помощи чертовых телефонов, на что ушло бы не меньше недели.
— Правда? — с опаской поинтересовалась Грейс.
Ясно было, что Пол чего-то хочет, а ее расписание и так трещало по всем швам от рекламных интервью, фотосессий и ужинов. Те немногие драгоценные часы, которые остались свободными, ей хотелось сберечь для себя и, в особенности, для встреч с Жан-Пьером.
  
— Понимаю-понимаю, — проговорил Пол, словно бы прочтя ее мысли. — У вас совсем нет свободного времени. Я это учитываю. Но речь не просто о какой-то старой идее. Вы слышали о Монако?
Грейс кивнула:
— Слышала. Вообще говоря, я недавно прочла в «Кольере» интервью с князем этой страны. Князь Рейнор? Я правильно запомнила?
— Князь Ренье, — непринужденно поправил ее Пол. — Он молод, очень остроумен и, как вы можете представить, самый завидный жених в Европе.